"Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни —
потратить жизнь на дело, которое переживет нас". Уильям Джеймс.

 
















  • Искусство | Литература | Чехов Антон Павлович

    Чехов Антон Павлович. Часть 1.



    Писатель




    Антон Чехов родился 29 января 1860 года в Таганроге в Екатеринославской губернии (теперь — Ростовская область) в многодетной семье купца третьей гильдии, владельца бакалейной лавки.

    Его прадед Михаил Чехов всю свою жизнь был крепостным. Он имел пятерых сыновей, с которыми был строг и суров. Дед писателя — Егор Михайлович, первый в семье Чеховых изучивший грамоту, сумел выкупиться на свободу. Он тридцать лет тяжело трудился, варил сахар из свеклы и, откармливая им скот своего хозяина графа Д.Черткова, получал свою долю прибыли с продажи животных. Ему удалось скопить 875 рублей и в 1841 году он выкупил себя, жену и троих сыновей. Его дочь Александру граф отпустил из милости. Освободившись, семья Чеховых отправилась в слободу Крепкая — имение графа Платова в десяти верстах от Таганрога. Егор Чехов устроил своих сыновей в подмастерья и впоследствии они стали купцами. Сам же отец семейства всю оставшуюся жизнь проработал приказчиком, но был не любим за свой резкий характер как среди крестьян, так и у князей, сославших его в Княжую слободу. Крестьяне за жестокость звали приказчика «аспид» — он любил распустить руки и сын Павел после таких отеческих наставлений получил грыжу, из-за чего всю жизнь носил повязку. Егор Михайлович проявил и писательский талант, до нас дошли его слова: «Я глубоко завидовал барам, не только их свободе, но и тому, что они умеют читать». Женой Егора была украинка Ефросиния Емельяновна, урождённая Шимко. Муж выбил из неё смешливость и жизнерадостность, она была так же смурна, как и супруг, с которым прожила 58 лет. Впоследствии она оказала заметное влияние на раннее творчество и мировоззрение Антона Чехова, вплоть до того, что в переписи населения он писал «национальность – малоросс».

    Со стороны матери прадед Антона - Герасим Морозов водил по Волге и Оке баржи с зерном и лесом. В 1817 году, в возрасте 53-х лет, он откупил себя и сына Якова, женившегося на Александре Ивановне Кохмаковой из зажиточного и мастерового семейства. В 1833 году Яков Герасимович разорился и вынужден был найти работу. Его устроил к себе генерал Попков в Таганроге. Жена Якова в это время находилась в Шуе, но в 1847 году сильный пожар уничтожил 88 домов, оставив Морозовых без имущества. В этом же году от холеры умер сам Яков. Вдова Александра с двумя дочерьми Феодосией и Евгенией нашла приют у того же генерала Попкова, который не только принял семейство, но и устроил сирот обучаться грамоте.

    В 1841 году, когда будущей матери Чехова было всего шесть лет, Павел поселился в Ростове у Якова Морозова (отца Евгении). Через шесть лет, когда Яков скончался, связь между семьями оборвалась, но ещё через шесть лет снова восстановилась — оказалось, что брат Евгении Морозовой Иван работал под началом Митрофана Чехова — родного брата Павла Егоровича. Благодаря этому Павел и Евгения познакомились и в 1854 году они обвенчались.

    Мать писателя, Евгения Яковлевна Чехова была тихой женщиной, стоически терпевшая деспотизм мужа и годы нужды. Она не любила читать и писать, всю жизнь жила интересами семьи, переживая, в первую очередь, за своих детей. Она пережила четырёх из семи своих детей — самой первой в возрасте двух лет умерла дочь Евгения. Антон Чехов позже говорил: «Талант в нас со стороны отца, а душа со стороны матери».



    Е.Я.Чехова и П.Е.Чехов.

    Отец Антона, Павел Егорович Чехов унаследовал от своего отца деспотичный характер и, хотя в письмах семейству проявлял заботу и сострадание, в жизни часто прибегал к рукоприкладству и брани. Он заставлял своих детей с утра до ночи работать в лавке, а также петь в хоре на многочасовых церковных службах. К шестнадцати годам он уже успел поработать на сахарном заводе, затем побыть погонщиком скота, а в Таганроге его приняли в купеческую лавку. В 1856 году Павел Егорович сумел скопить 2500 рублей и вступил в третью купеческую гильдию, а в 1857 году он открыл торговлю, написав на вывеске своей лавки «Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары».

    Старшее поколение Чеховых было чрезвычайно набожно, соблюдало все посты и праздники. Чеховы усердно посещали службу и совершали паломничества. В церкви знакомый певчий научил Павла Егоровича нотной грамоте и игре на скрипке. Павел увлекся хоровым пением и в 1864 году стал регентом кафедрального собора. Из-за пристрастия к «протяжному» стилю исполнения псалмов, практикуемого монахами с Афона, его службы тянулись слишком долго и в 1867 году его уволили. Тогда Павел Егорович перешел в греческий монастырь, где собрал хор, в котором пели Александр, Николай и Антон. Долгие годы отец мучил сыновей пением в церковном хоре, заставляя ночью репетировать всех в лавке, затем подниматься к заутрене и после неё выдерживать по две-три службы. Антон Чехов рассказывал: «Я получил в детстве религиозное образование и такое же воспитание… И что же? Когда я теперь вспоминаю о своем детстве, то оно представляется мне довольно мрачным; религии у меня теперь нет».



    Торговые дела Павла Егоровича, начавшиеся более-менее успешно, вскоре пошли на убыль. В лавке было грязно, продавался некачественный товар и к тому же покупателей обсчитывали прислуживающие мальчики. Там могли продать собранный в трактирах евреями, высушенный и подкрашенный спитый чай или лекарство против беременности под названием «гнездо», в составе которого были нефть, ртуть, азотная кислота и стрихнин. «Много, вероятно, отправило на тот свет людей это «гнездо», — вспоминал Антон Чехов, получив позже медицинское образование.

    Рассказы о детстве Антона дошли до потомков благодаря его старшим братьям. В 1889 году брат Антона Николай, едва достигнув тридцати лет и находясь при смерти, начал записывать детские воспоминания. Он описал дом, в котором жила семья, когда Антон был маленьким мальчиком, и сорняки во дворе, и забор (все это эхом откликнется в поздних чеховских рассказах): «Я жил в маленьком одноэтажном домике с красной деревянной крышей, домике, украшенном репейниками, крапивою, куриной слепотой и вообще такою массою приятных цветов, которая делала большую честь серому палисаднику, обнимавшему эти милые создания со всех сторон… В этом домике пять комнат и затем три ступеньки вниз ведут через кухню к тому святилищу, где возлежат великие мужи, хотя самый старый из них немножко перешагнул аршин». Далее Колина память переносила читателей в то время, когда Антону исполнилось восемь лет. Дядька, Иван Яковлевич Морозов, вырезал из лозы игрушечного всадника Ваську для четырехгодовалого Вани. Все четверо мальчиков спали в одной постели, и по их лицам скользил на рассвете солнечный луч: «Сначала Александр отмахивался от него, как от мух, затем проговорил что-то вроде «меня сечь, за что?», потянулся и сел… Антон вытащил из-под подушки какую-то деревянную фигурку… сначала «Васька» прыгал у него на коленях, затем вместе с Антоном пополз по мраморной стене. Я и Александр смотрели на все похождение «Васьки» до тех пор, пока Антон, оглянувшись, не спрятал его самым быстрым образом под подушку. Дело в том, что проснулся Иван. «Где моя палочка, отдайте мою палочку», — запищал он…».

    Первые восемь лет жизни Антона были пронизаны непрерывной чередой именин и церковных праздников, особенно пасхальных, истово соблюдаемых Павлом Егоровичем. В будние дни свободы было побольше: в школьные каникулы они с Колей выслеживали Александра на улицах Таганрога, рыбачили в бухте Богудония, ловили на пустыре и потом продавали за гроши чижей и щеглов, наблюдали, как острожники отлавливают и забивают до смерти бродячих собак, и вечером возвращались домой, с головы до ног перепачканные известкой, пылью и грязью.

    В 1874 году дела пошли совсем плохо и Павел Егорович стал накапливать долги, через два года он вынужден был тайно уехать из Таганрога, и 25 апреля 1876 года он приехал в Москву, где его ждало всё семейство Чеховых за исключением Антона, оставшегося доучиваться в гимназии. Жил он в то время с людьми, которым достался семейный дом, занимался репетиторством с сыном нового хозяина, «оплачивая» этим проживание. Со временем Антон подружился со своим подопечным. В 1874 году Антон впервые занялся сочинительством — в школьном журнале появился его сатирический куплет, возможно нацеленный на инспектора Дьяконова. В памяти брата Михаила сохранилось четверостишие, нацарапанное Антоном на заборе, — это был ответ на сентиментальное стихотворное послание, написанное на том же заборе жившей по соседству девчушкой:

    О, поэт заборный в юбке,
    Оботри себе ты губки.
    Чем стихи тебе писать,
    Лучше в куколки играть.


    В последующие три года, с 1876-го по 1879-й год, на долю Антона Чехова выпали тяжелые испытания. Большая часть его писем в Москву отцу и братьям не сохранилась, но их письма к нему, а также письма матери и дяди Митрофана ярко свидетельствуют о преследовавших семью нескончаемых лишениях.

    В шестнадцать лет Антону пришлось стать главой семьи. Отныне только он улаживал дела с кредиторами и должниками, пытался удержать связи с родственниками и друзьями, утешить страдающую мать и подбодрить впавших в отчаяние братьев и сестру. Преодолевая невзгоды, Антон воспитывал в себе силу воли и стойкость характера.

    Обремененный долгами, Антон стал лучше учиться. Не ослабевал и его интерес к театру и музыке. Тогда же проявилось новое увлечение — он стал посещать танцевальный класс учителя Вронди. В это же время Антон начал выпускать рукописный школьный журнал «Заика». Александру, которому брат послал несколько выпусков, эта затея понравилась. В 1876 году для Антона открылось новое окно в мир — Таганрогская публичная библиотека. Школьные власти с неохотой позволяли учащимся пользоваться ею: куда надежней была школьная библиотека со специально подобранными книгами, которая отсекала доступ к «либеральным» или «подстрекательским» изданиям вроде сатирических еженедельников или серьезных ежемесячных журналов — излюбленного чтения русской интеллигенции. (В гимназии лишь отец Федор Покровский выписывал такие «подрывные» издания, как «Отечественные записки».) Иногда Антону приходилось забирать двухрублевый залог, чтобы купить еды. Антону было досадно, что его оставили в Таганроге добывать пропитание не только для себя, но и для других членов обедневшего семейства. Павел Егорович не принимал его жалоб: «Антоша… я удивляюсь, отчего вам так хочется ехать в Москву… тебя в одну ночь клопы съедят, я таких огромных насекомых в жизни не видывал. Хуже таганрогских кредиторов, прямо рукою сгребаю ночью с подушки. Ты пишешь, что если я найду или не найду места, все равно надо ехать, а не рассчитывать, что в Москве без денег жить невозможно… Я без дела положительно с ума схожу, от безделия ослабел, еще в жизни не испытывал такого мучительного положения… Мамаша пишет, что ее не выпустят из Таганрога, а что она кому должна. Я удивляюсь такому мнению».

    После полутора лет скитаний и бедственной жизни в долг Павел Чехов, наконец, нашел себе работу. 10 ноября 1877 года он устроился младшим приказчиком в амбар к И.Гаврилову за 30 рублей в месяц, стол и квартиру при магазине. Павел трудился в амбаре 14 лет, работая с утра до ночи и редко видясь со своей семьей. 30 апреля 1892 года Павел уволился из амбара, а 1 марта 1892 года приехал в Мелихово, где жил, занимаясь хозяйством до своей смерти, 24 октября 1898 года.

    В 1879 году Антон чехов окончил гимназию в Таганроге. В этом же году он переехал к родителям в Москву и поступил на медицинский факультет Московского университета, где учился у профессоров Н.Склифософского, Г.Захарьина и других медиков. Выбранная профессия давала и заработок, и престиж. Учась в университете, Антон не провалил ни одного экзамена, но и звезд с неба не хватал. В терапии ему недоставало решительности, однако талант диагноста и увлеченность судебной медициной пригодились в писательском деле. В дальнейшем его способность распознать неизлечимую болезнь и точно сказать, сколько проживет больной, вызывала у людей страх, а проведенные им вскрытия неизменно получали высокие отзывы специалистов. Отличился он также в психиатрии. Хороший хирург из Чехова вышел бы едва ли, так как ему не хватало жесткости в характере и ловкости в пальцах. Некоторые из близких даже сомневались в правильности выбора им врачебной профессии. Гавриил Селиванов, например, писал: «Скажу Вам без лести, что мне приятно было получить Ваше письмо и знать, какую Вы себе избрали карьеру; но к сожалению моему, я прочитал письмо будущего доктора, который не в далеком будущем должен будет на своей профессии отправить несколько десятков человек в вечность… Я это говорю Вам не для того, чтобы обезоружить Вас на новом поприще, а для того, чтобы Вы, идя избранной дорогой, знали и помнили, что плохим доктором или дюжинным я бы Вас видеть не хотел».



    Антон Павлович с братом.

    В 1884 году Чехов окончил курс университета и начал работать уездным врачом в Воскресенске (ныне город Истра), в Чикинской больнице. Затем он работал в Звенигороде, где некоторое время заведовал больницей.

    С 1880 года Чехов, все еще будучи студентом, начал помещать рассказы, фельетоны, юморески — «мелочишки» под псевдонимом Антоша Чехонте или его вариантами, или совсем без подписи, в изданиях «малой прессы», преимущественно юмористических: московских журналах «Будильник», «Зритель» и других изданиях. И в петербургских юмористических еженедельниках «Осколки», «Стрекоза». Чехов сотрудничал в «Петербургской газете» с 1884 года, с перерывами, в суворинской газете «Новое время» с 1886-го по 1893 год и в «Русских ведомостях» с 1893-го по 1899 год.

    В 1882 году Чехов подготовил первый сборник рассказов «Шалость», но он не вышел, возможно, из-за цензурных трудностей. В 1884 году вышел сборник рассказов «Сказки Мельпомены» за подписью «А.Чехонте», а в 1887 году появился второй сборник «В сумерках», который показал, что в лице Чехова русская литература приобрела новое, вдумчивое и тонко-художественное дарование. Под влиянием крупного успеха Чехов совершенно бросил свой прежний жанр небольших газетных очерков и стал по преимуществу сотрудником ежемесячных журналов: «Северный вестник», «Книжки Недели», «Артист», приложения «Нивы», позднее «Жизнь», «Журнал для всех» и других изданий. Но основное время он посвящал сотрудничеству с «Русской мыслью», в которой впервые были опубликованы «Палата № 6», «Человек в футляре», «Дом с мезонином» и множество других рассказов. Успех всё возрастал, особенное внимание обратили на себя следующие произведения: «Степь», «Скучная история», «Дуэль», «Палата № 6», «Рассказ неизвестного человека», «Мужики», «Человек в футляре», «В овраге», «Детвора». Из пьес: «Иванов», «Чайка», «Дядя Ваня», «Вишнёвый сад».

    В январе 1886 года произошло одно интересное событие в жизни молодого врача и успешного литератора Антона Чехова. Мысли о женитьбе посещали Чехова довольно часто, однако прежде чем он решился на этот шаг, прошли долгие пятнадцать лет. Своим поведением он напоминал гоголевского Подколесина, который увидев долгожданную невесту, сбегал от нее, выпрыгнув в окно. Однажды Антон сочинил полный драматизма монолог «О вреде табака», а потом написал Билибину: «На днях я познакомился с очень эффектной француженкой, дочерью бедных, но благородных буржуа. Зовут ее не совсем прилично: M-lle Sirout». Четыре дня спустя Билибин получил еще одно письмо: «Вчера, провожая домой одну барышню, сделал ей предложение. Хочу из огня да в полымя… Благословите жениться».

    О своей помолвке Антон сообщил одному Билибину. Решив взять в жены Дуню Эфрос, Антон не мог рассчитывать на приданое, так как ее родители были небогаты. Не возникало у него пока и мыслей о потомстве (разве что о щенке от Апеля и Рогульки, обещанном Лейкиным). Помолвка Чехова и Дуни Эфрос была тайной и краткой, и резкие перепады его настроения можно проследить по письмам к Билибину. Первого февраля Антон с Колей и Францем Шехтелем плясали на балу в казармах, где был расквартирован полк поручика Тышко, и, вернувшись домой, Антон писал Билибину о своем охлаждении к Дуне Эфрос: «Невесту Вашу поблагодарите за память и внимание и скажите ей, что женитьба моя, вероятно, — увы и ах! Цензура не пропускает…». Неистовый Дунин темперамент одновременно привлекал и отталкивал Чехова, и героини его рассказов, написанных в этом году, именно ей были обязаны своей чувственностью и напористостью. Четырнадцатого февраля Антон писал Билибину: «О моей женитьбе пока еще ничего не известно», a в марте все уже закончилось: «С невестой разошелся до nec plus ultra. Вчера виделся с ней… пожаловался ей на безденежье, а она рассказала, что ее брат-жидок нарисовал трехрублевку так идеально, что иллюзия получилась полная: горничная подняла и положила в карман. Вот и все. Больше я Вам не буду о ней писать».

    Циничный взгляд Антона Чехова на любовь и семейную жизнь проявлялся в двух вещах, написанных им для «Осколков» в январе 1886 года. Одна из них — это условия читательского конкурса: «Кто напишет лучшее любовное письмо, тот в награду получит: фотографию хорошенькой женщины, свидетельство (за подписью редактора и судей конкурса) в том, что такой-то, тогда-то вышел победителем на конкурсе, и право быть записанным в число даровых подписчиков… Условия конкурса: 1) Участниками конкурса могут быть только лица мужского пола. 2) Письмо должно быть прислано в редакцию «Осколков» не позже 1 марта сего года и снабжено адресом и фамилией автора. 3) В письме автор объясняется в любви; доказывает, что он действительно влюблен и страдает; проводит тут же, кстати, параллель между простым увлечением и настоящею любовью… 4) Conditio sine qua non: автор должен быть литературен, приличен, нежен, игрив и поэтичен… Судьями будут назначены дамы».



    В другом сочинении, «К сведению мужей», предлагались шесть способов обольщения чужих жен. Цензура его не пропустила: «Несмотря, однако, на шутливый тон ее, по безнравственности самого предмета, неприличию сладострастных сцен и цинических намеков, цензор полагал бы к печати не дозволять». Билибин, готовящий себя в мужья, сказал Чехову, что его юмореска оскорбительна: «Атаку-то жен» цензор не пропустил! А?.. Так Вам и надо. А еще жениться собирается». Так или иначе, но литературный успех привлекал Антона больше, чем Дуня Эфрос.

    Осенью 1888 года Антон Чехов приступил к написанию пьесы «Иванов». Причина была банальной – полное отсутствие денег и долги, которые спешно нужно было отдавать. Название пьесы — «Иванов» — было выбрано с дальним прицелом: на спектакль, главный герой которого носит самую распространенную в России фамилию, можно было заманить не менее одного процента населения страны. Иванов, яркий интеллектуал (такова его рекомендация), все четыре акта пьесы пребывал в депрессии. Еврейская девушка, на которой он женился вопреки воле ее родителей, была неизлечимо больна чахоткой. Иванов увлекался дочерью своих кредиторов. В финале, в припадке ненависти к самому себе, он стрелялся. Специально для театра Корша Чехов задумал мелодраматические концовки действий: во втором действии жена заставала мужа в объятиях возлюбленной; в конце третьего муж сообщал жене о том, что ее болезнь безнадежна, а заканчивалась пьеса смертью героя (сначала он умирал от разрыва сердца, а потом автор вложил в его руку пистолет). Чехов представлял свою пьесу как историю развития душевной болезни и при этом уклонялся от ответа на вопрос, кто же главный герой — подлец или жертва? Еще более озадачил актеров подзаголовок пьесы — «Комедия».



    Пьеса появилась на свет за десять дней. Чехов заперся у себя в кабинете, и пришедший к нему на первое чтение Ежов нашел автора пасмурным, задумчивым и молчаливым. В письме к нему он пьесу расхвалил, а за глаза критиковал как «мрачную драму, переполненную тяжелыми эпизодами»; сам же Иванов ему «не представлялся убедительным». И все-таки Чехов остался пьесой доволен: она у него вышла «легкая, как перышко, без одной длинноты. Сюжет небывалый». Понравился «Иванов» и Коршу, а также Давыдову, которому предназначалась заглавная роль: прочитав пьесу, он до трех часов ночи говорил автору комплименты. Двадцать лет спустя он вспоминал: «Я не помню, чтобы другое какое-либо произведение меня захватило, как это. Для меня стало ясно до очевидности, что передо мною крупный драматург, проводящий новые пути в драме».

    Постановка пьесы на сцене театра Корша возвестила о рождении Чехова-драматурга. Впервые из-под его пера вышло нечто «большое» и «серьезное», хотя — и он сам это понимал — не лишенное недостатков. Премьера, состоявшаяся 19 ноября 1887 года, оставила у автора чувство досады: лишь Давыдов и Глама-Мещерская выучили свои роли, а некоторые актеры на вторых ролях вообще играли в подпитии. Однако публика не скупилась на аплодисменты и вызывала автора даже по ходу пьесы. Хотя финал — смерть героя от разрыва сердца на собственной свадьбе — привел зрителей в недоумение. Для второго представления Чехов финал переделал. Критик Петр Кичеев, не простивший Чехову его разрыва с «Будильником», в рецензии на пьесу старался ужалить начинающего драматурга побольнее: «глубоко безнравственная, нагло-циническая путаница понятий», «циническая дребедень», автор — «бесшабашный клеветник на идеалы своего времени»; герой — «негодяй, попирающий все, и божеские, и человеческие законы». Сидя в окружении пустых пивных бутылок и утиного помета, высказывал свое мнение о пьесе Лейкину и Лиодор Пальмин: «Во всех сценах нет ничего ни комического, да ничего и драматического, а только ужасная, омерзительная, циническая грязь, производящая отталкивающее впечатление».

    Всего в театре Корша пьеса выдержала три представления. Благожелательности рецензентов хватило лишь на то, чтобы обеспечить ей постановку на провинциальной сцене. Обогатившись на четыреста рублей, Чехов пережил и некоторое душевное смятение. Холодный прием, оказанный новоиспеченному драматургу, породил в нем сложное чувство по отношению к театру — любовь на грани ненависти, и каждая его последующая пьеса становилась бомбой замедленного действия для традиционной сцены и непростым испытанием для актеров. Чем громче Чехова призывали к соблюдению условностей драматургии, тем чаще он ими пренебрегал. Но провал «Иванова» содержал в себе зачатки триумфа «Дяди Вани».

    Отныне в день премьеры своей новой пьесы Чехов прятался от людских глаз подальше и даже уезжал из города. Тридцать первого января 1889 года состоялась петербургская премьера «Иванова». Она имела огромный успех — это признали даже недоброжелатели. Непомерная тучность актера Давыдова символизировала моральный паралич заглавного героя. Самая несчастная из русских актрис, Пелагея Стрепетова, вложила в образ Сарры собственные страдания — финал третьего действия публика встретила овацией. Растроганная актриса и после окончания действия не могла унять слез. Антону все актеры на какой-то миг представились «родственниками». Чехову рукоплескали Модест Чайковский, Билибин, Баранцевич — на всех пьеса произвела сильное впечатление. Многие ставили ее в один ряд с драмами Грибоедова или Гоголя. У других оставались некоторые сомнения. Щеглов записал в дневнике: «Удивительно свежо, но именно вследствие этой свежести много есть в пьесе «сквозняков», объясняющихся сценической неопытностью автора и отсутствием художественной выделки». Суворину казалось, что образ Иванова не развивается и что женские персонажи недостаточно прорисованы, но Антон этих замечаний не принял. Во время премьеры за автором пристально наблюдала Лидия Авилова: «Антон Павлович сдержал свое слово и прислал мне билет на «Иванова»… Какой он стоял вытянутый, неловкий, точно связанный. А в этой промелькнувшей улыбке мне почудилось такое болезненное напряжение, такая усталость и тоска, что у меня опустились руки. Я не сомневалась: несмотря на шумный успех, Антон Павлович был недоволен и несчастлив».

    После второго представления, состоявшегося 3 февраля, Антон уехал в Москву. В тот сезон пьеса прошла всего пять раз, хотя каждый спектакль был горячо встречен публикой. Более сдержанные и содержательные отклики Антон получал позже но почте. Владимир Немирович-Данченко, в те годы еще не режиссер, а только драматург, говорил о будущности чеховского театра: «Что Вы талантливее нас всех — это, я думаю, Вам не впервой слышать, и я подписываюсь под этим без малейшего чувства зависти, но «Иванова» я не буду считать в числе Ваших лучших вещей. Мне даже жаль этой драмы, как жаль было рассказа «На пути». И то и другое — брульончики, первоначальные наброски прекрасных вещей».

    Благодаря «Иванову» Чехов приобрел двух новых друзей. В последующее десятилетие Владимир Немирович-Данченко стал тонким интерпретатором чеховских пьес на сцене МХТа, а затем близким другом жены Антона. А актер Павел Свободин, сыгравший в «Иванове» графа Шабельского, сохранил восхищение Чеховым на всю свою недолгую жизнь.

    В 1889 году скоропостижно скончался младший брат Чехова Николай. Смерть брата глубоко потрясла писателя. Начались его долгие скитания по Сочи, Москве, Петербургу и Лукам. Минорное настроение отразилось во взглядах Антона Чехова на литературу, которыми он 27 декабря делился с Сувориным совершенно в духе желчного профессора из «Скучной истории» или неврастеника «Лешего». Заодно досталось и всей интеллигенции: «Современные лучшие писатели, которых я люблю, служат злу, так как разрушают. Одни из них, как Толстой, говорят: «не употребляй женщин, потому что у них бели; жена противна, потому что у нее пахнет изо рта; жизнь — это сплошное лицемерие и обман»… Подобные писатели… в России помогают дьяволу размножать слизняков и мокриц, которых мы называем интеллигентами. Вялая, апатичная, лениво философствующая, холодная интеллигенция, … которая не патриотична, уныла, бесцветна, которая пьянеет от одной рюмки и посещает пятидесятикопеечный бордель, которая брюзжит и охотно отрицает все, так как для ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать».

    Достойной защиты Антон считал лишь медицину: «Общество, которое не верует в Бога, но боится и примет и черта, которое отрицает всех врачей и в то же время лицемерно оплакивает Боткина и поклоняется Захарьину, не смеет и заикаться о том, что оно знакомо со справедливостью». Суворину было ясно, что за этим последует: Чехов оставит свою «любовницу» литературу и вернется к своей «жене» — медицине.

    К концу декабря 1889 года Чехов принял решение отправиться в дальнюю поездку (допуская, что назад может и не вернуться) — через Сибирь на остров Сахалин, в самую страшную колонию ссыльнокаторжных. Друзья и родные уже догадывались об этом: откликнувшись на смерть Пржевальского взволнованным некрологом, Антон погрузился в юридические конспекты, учебники географии, карты, политические статьи своего брата Миши и стал искать подходы к сибирскому тюремному начальству. Страсть к биографиям, географическим описаниям и книгам известных путешественников была у Антона с детства. Теперь же, пережив душевное потрясение после смерти брата, он решил последовать героическому примеру Пржевальского.



    Семейная фотография. Перед отъездом на Сахалин. 1890 год.

    4 января 1890 года Чехов на лошадях выехал из Бабкина, а затем вместе с Киселевой и ее дочерью пересел на петербургский поезд. В столице у него были дела — он собирался ходатайствовать в Департамент окладных сборов о месте для Миши и просить Суворина подыскать работу для Клеопатры Каратыгиной. Кроме того, ему необходимо было получить официальную поддержку для поездки на Сахалин.

    Хождение по коридорам власти заняло целый месяц. Имя издателя «Нового времени» открывало для Антона двери многих министерств и тюремных департаментов, но сам Суворин этой поездки не одобрял: предприятие было рискованным и надолго разлучало его с другом. Чехов посетил начальника Главного управления тюрем при министерстве внутренних дел М.Галкина-Враского и даже взялся писать рецензию на составленный им отчет о деятельности тюремного управления. В обмен он получил заверение в том, что ему будет обеспечен доступ во все тюрьмы Сибири (потом секретной телеграммой Галкин-Враской отменил свое обещание). Суворин снабдил Антона корреспондентским бланком «Нового времени».

    Плывя по Волге до Нижнего Новгорода, а потом по Каме до Перми, и мучаясь болью в животе после прощального обеда, Антон писал открытки друзьям и наставления домашним. В Перми путешествие по реке закончилось. В предгорьях Урала снег мешался с дождем и разводил под ногами великую грязь. В Пермь Чехов прибыл в два часа ночи и до шести вечера ждал поезда на Екатеринбург. Дорога через Уральский хребет заняла всю ночь. У Антона были адреса екатеринбургских родственников матери. Один из них навестил его в гостинице «Американская», но обедать к себе не пригласил.

    Антон три дня провел в Екатеринбурге, решая, как ехать дальше. Железная дорога заканчивалась в трехстах верстах, в Тюмени. Оттуда до Томска можно было добраться либо по суше, одолев полторы тысячи верст по весенней непогоде и распутице, либо пароходом вниз по Тоболу и Иртышу, а затем вверх по Оби и Томи. От Томска двигаться дальше можно было лишь сушей. Сибирский тракт в те времена представлял собой изрытую колеями дорогу, двигаясь по которой путешественники в зависимости от сезона вынуждены были месить грязь, вязнуть в снегу или утопать в клубах пыли, а также пересекать на паромах бурные реки. Пассажиропоток состоял из каторжных и ссыльных, ломовых извозчиков и чиновников в тряских тарантасах.

    Попасть на Дальний Восток можно было и морем — на общественные деньги, по подписке, был построен Добровольный флот. Однако Антон решил пойти по стопам Николая Пржевальского. 28 апреля, находясь в Екатеринбурге, он получил извещение, что до 18 мая пароходов из Тюмени не будет — на Тоболе стоял лед (хотя Иртыш уже разлился и затопил окрестность). Антон либо приехал на полмесяца раньше, либо на месяц опоздал. И все-таки он решил продолжить свой путь и 1 мая в разыгравшуюся метель выехал на поезде в Тюмень. Там он нанял ямщика до Томска, где за 130 рублей купил повозку с откидным верхом, и двинулся дальше.

    Свои впечатления Антон записывал карандашом в путевом дневнике. Письма он писал нечасто — дорога, непогода и холод изматывали его, к тому же доставка корреспонденции на Большую землю занимала недели. В дороге стало понятно, что экипирован он не лучшим образом. Купленный Мишей деревянный сундук разбился, прыгая вместе с коляской по рытвинам и ледяным ухабам. Чехову пришлось купить мягкий кожаный чемодан, который мог служить и подушкой. Лишь длинное кожаное пальто, приобретенное по совету Киселева, пришлось весьма кстати, надежно защитив Антона от холода, а также ушибов: как-то раз, столкнувшись с почтовой тройкой, он вылетел из коляски на землю. Припасенный револьвер не понадобился ему ни разу. Притом что Сибирь кишела беглыми и оседлыми преступниками, подорожные трактиры были чище и безопаснее, чем в Европейской России. С чем было совсем плохо, так это с пропитанием, хотя на сибирских реках Антон иной раз угощался стерлядью. К весне в Сибири из провианта оставались лишь хлеб, черемша и кирпичный чай — «настой из шалфея и тараканов». Евгения Яковлевна снабдила Антона дорожной кофеваркой, однако обращаться с ней он научился лишь через три недели.

    К 7 мая, платя ямщикам по двойному и тройному тарифу, Чехов добрался до берегов Иртыша, преодолев за четыре дня шестьсот с лишним верст. Здесь он застрял: назад повернуть было невозможно, поскольку дороги затопило разлившейся рекой, а переправа была слишком опасна из-за сильного ветра. Свои злоключения Антон описал М.Киселевой, который год намекавшей в письмах, что страдания пойдут ему па пользу: «Представьте себе ночь перед рассветом… Я еду на тарантасике и думаю, думаю… Вдруг вижу, навстречу во весь дух несется почтовая тройка; мой возница едва успевает свернуть вправо… Вслед за ней несется другая тройка, тоже во весь дух; свернули мы вправо, она сворачивает влево; «сталкиваемся!» — мелькает у меня в голове… Одно мгновенье и — раздается треск, лошади мешаются в черную массу, мой тарантас становится на дыбы, и я валюсь на землю, а на меня все мои чемоданы и узлы… Вскакиваю и вижу — несется третья тройка… Должно быть, накануне за меня молилась мать. Если бы я спал или если бы третья тройка ехала тотчас за второй, то я был бы изломан насмерть или изувечен… Ночью, в этой ругающейся буйной орде я чувствую такое круглое одиночество, какого раньше я никогда не знал…».

    На дорогу до Томска ушла неделя — в этот раз Антона задержал разлив на реке Томь. Май выдался в Сибири самым холодным за последние сорок лет, не было листьев на деревьях, травы на земле, были видны лишь белеющие всюду полосы снега. Стаи гусей и уток криком возвещали о приходе весны. В Томске Антон целую неделю приходил в себя после дорожных испытаний и писал длинные письма домой: «О грабежах и убийствах по дороге не принято даже говорить»; мужья не бьют жен и «даже» евреи и поляки крестьянствуют и ямщикуют; в комнатах чисто, постели мягкие». 21 мая Антон выехал из Томска в компании двух поручиков и военного врача, предложивших разложить на всех дорожные расходы. Попутчики они были надоедливые и грубоватые, однако с ними неопытному путешественнику было спокойнее. Один из них, поручик фон Шмидт, был отправлен в Сибирь за избиение денщика, что не помешало ему в дальнейшем успешно продвинуться по службе. Деспотичный и невоздержанный на язык, он, возможно, отразился в поручике Солёном в «Трех сестрах» (единственной чеховской пьесе, имеющей некоторое отношение к Сибири). Фон Шмидт привязался к Антону (позже он прислал Чехову письмо с извинениями) и советовал ему найти себе подругу. «Не могу, — ответил он (Чехов), — у меня в Москве уже есть невеста. — Затем, помолчав немного, он странным голосом, точно думал вслух, добавил: — Только вряд ли я буду с нею счастлив — она слишком красива».

    Из Иркутска выбраться тоже было непросто. Добравшись до озера Байкал, Антон с попутчиками поняли, что опоздали на пароход. Антон жаловался: «Нет ни мяса, ни рыбы; молока нам не дали, а только обещали… Весь вечер искали по деревне, не продаст ли кто курицу, и не нашли… Зато водка есть! Русский человек большая свинья. Если спросить, почему он не ест мяса и рыбы, то он оправдывается отсутствием привоза, путей сообщения и т. п., а водка между тем есть даже в самых глухих деревнях и в количестве, каком угодно». 27 июня, опьяненный Амуром, — «И красиво, и просторно, и свободно, и тепло» — Антон прибыл в Благовещенск. В Николаевск Антон плыл в одной каюте с китайцем Сун-Ло-Ли, который развлекал его разговорами о смертной казни и в письме Антона к домашним изобразил иероглифами китайское приветствие. Амур повернул на северо-восток, и взору Чехова предстал безрадостный пейзаж — преддверие штрафной сахалинской колонии. В Николаевске остановиться было негде, и Антон перебрался на ночлег на другой пароход. Неделю спустя пароход «Байкал», взяв на борт солдат и заключенных, устремился по мелководным проливам к острову Сахалин. Не дойдя до берега, «Байкал» остановился — песчаные отмели делали плавание опасным, и Антона довезли на лодке до мыса Джаоре. Там, отбиваясь от комаров, он провел в ожидании еще два дня, найдя приют в семье морского офицера, жившего в одиноко стоящем на берегу доме. Наконец, в 5 часов утра 11 июля, проведя в пути 81 день, Чехов прибыл в Александровск, где находилась тюремная администрация Центрального Сахалина, разместившаяся в деревянных избушках. За обедом Чехова представили тюремному врачу Б.Перлину, который как две капли воды был похож на драматурга Ибсена. Позже он взял Антона к себе на постой.



    На Сахалине.

    Сведения о Сахалине, почерпнутые Антоном Чеховым из книг и журналов, оказались малопригодными. Все население острова — 10 000 острожников, 10 000 охранников с семьями, несколько тысяч отпущенных на волю и ссыльных, пытавшихся что-то вырастить на топких сахалинских землях, несколько тысяч гиляков и айно (тех, кого еще не выкосили занесенные из Японии и России болезни и пощадили беглые каторжники и безжалостные тюремщики) — все жили как в аду. До 1888 года ссылка на Сахалин была пожизненной; но и два года спустя ссыльным разрешали переселяться не дальше Восточной Сибири. Не менее печальной была участь тюремных охранников — они страдали от болезней и нередко становились жертвами насилия.

    Этот остров Чехов открывал для себя заново. Протянувшийся в длину на 900 верст, Сахалин представлял собой холмистый осколок арктической тундры, поросший чахлым хвойным редколесьем. Полгода температура на острове не поднималась выше нуля; в остальное время дожди чередовались с промозглыми туманами. Несколько тысяч гиляков и айно, коренного населения Сахалина, питались лишь ягодой, рыбой и дикими растениями. Местные залежи угля использовались только для заправки проходящих судов. Российские власти нашли Сахалину лишь одно применение — в качестве колонии ссыльнокаторжных, которая наводила страх даже на закоренелых преступников. Ни один печатный источник не давал реального представления обо всех сахалинских «прелестях» — непроходимых болотах, туманах, дождях, холодах и несметных полчищах комаров.

    Местное начальство сделало вид, что о приезде Антона Чехова ничего не знало, несмотря на сообщение в газетах и полученные телеграммы. Губернатор острова, генерал В.Кононович, обещал оказать Чехову содействие лишь после окончания визита на Сахалин барона А.Корфа, генерал-губернатора и начальника Приамурского края. Неделю спустя Антон был удостоен чести обедать с Корфом и Кононовичем. Кононовича вскоре отправили в отставку. Доктор Перлин, доносчик по натуре, оказался незаменимым источником информации. Однако ужиться с ним было непросто, и через месяц Антон перебрался к чиновнику Даниилу Булгаревичу. В его доме Чехов устроил себе рабочий штаб. Медицинская выучка помогла Антону воспринимать увиденное без отвращения и находить общий язык и с надзирателями, и с заключенными. Чехов был единственным русским человеком на острове, не имевшим никакого отношения к тюремному миру. Ссыльные, тронутые его вниманием, плакали и делали ему подарки. Его сострадание зашло так далеко, что из своих скудных средств он купил одному из ссыльных теленка. Все отзывались на его сочувствие — и психопаты-убийцы, и садисты-тюремщики. Последние, как оказалось, были даже способны на человеческие поступки, во что отказывались верить — уже после выхода чеховской книги о Сахалине — их собратья по профессии.

    В конце июля по распоряжению Кононовича для Чехова в местной типографии были напечатаны 10 000 анкет для опроса ссыльных и каторжных. Чехов лично обходил дома и заполнил тысячи переписных карточек. Эти карточки, сохранившиеся до сих пор, стали убедительным свидетельством крайней нищеты, безграмотности и бескультурья жителей Корсаковки, Михайловки, Красного Яра, Армудана, Арково, Владимировки, Корсаковского поста и других населённых пунктов острова. Из записей Чехова: «Обыкновенно вопрос предлагают в такой форме: «Знаешь ли грамоте?» — я же спрашивал так: «Умеешь ли читать?» — и это во многих случаях спасало меня от неверных ответов, потому что крестьяне, не пишущие и умеющие разбирать только по печатному, называют себя неграмотными. Есть и такие, которые из скромности прикидываются невеждами: «Где уж нам? Какая наша грамота?» — и лишь при повторении вопроса говорят: «Разбирал когда-то по печатному, да теперь, знать, забыл. Народ мы тёмный, одно слово — мужики».

    Цифры этой переписи говорят о том, что населения на острове было 28 113 душ, в том числе 7641 женщин. Плотность населения была примерно один человек на две квадратные версты. На территории трёх округов насчитывалось 12 тысяч крестьян. В том числе «лиц, не принадлежащих к этим сословиям»: ссыльнокаторжных — 4979, ссыльнопереселенцев — 8934, поселенцев из каторжан — 1566. Эта перепись не охватила все население. Не доверяя ей, жители целыми деревнями уходили в тайгу. Тем не менее, она сыграла большую положительную роль. Вот ещё несколько цифр, взятых из её материалов. На Сахалине было 5,6 тысяч мелких индивидуальных крестьянских хозяйств. Причём, семейных 3,4 тысячи, остальные хозяйства вели одиночки, тюремные и другие учреждения. Среди крестьян была сплошная неграмотность и огромная диспропорция полов. На тысячу мужчин приходилось 372 женщины. Люди прибывали на Сахалин из 96 областей и губерний России, Кавказа, Сибири, Средней Азии и Княжества Финляндского. Переписывая ссыльных Сахалина, писатель внёс вклад не только в историю острова, но и в русскую литературу. Чехов общался с людьми, узнавал истории их жизней, причины ссылки и набирал богатый материал для своих заметок. История этой переписи была запечатлена в его книге «Остров Сахалин». Путевые заметки из этой серии наглядно отображали жизнь обитателей острова и труд переписчика, которым стал на время Чехов. «Эту работу, произведённую в три месяца одним человеком, в сущности, нельзя назвать переписью; результаты её не могут отличаться точностью и полнотой, но, за неимением более серьёзных данных ни в литературе, ни в сахалинских канцеляриях, быть может, пригодятся и мои цифры» — так отзывался о сахалинской переписной эпопее сам писатель.

    Позже, в сентябре 1995 года благодаря энтузиазму сахалинской общественности в Южно-Сахалинске появился городской литературно-художественный музей книги А.П.Чехова «Остров Сахалин».

    В 2005 году на Сахалине впервые в России были опубликованы в одном издании «Быть может, пригодятся и мои цифры…» материалы сахалинской переписи Чехова. В издании были опубликованы все 10 тысяч опросных карт, заполненных респондентами Чехова во время его путешествия на остров Сахалин в 1890 году.

    С 1890-го по 1892-й год, после возвращения в Москву из поездки по Сахалину, Чехов поселился в небольшом двухэтажном флигеле на Малой Дмитровке. Декабрь 1890 года он просидел дома, разбирая сахалинские бумаги и дорабатывая рассказ «Гусев». Зима в том году была суровой, в Москве морозы доходили до минус тридцати градусов. По ночам Антона беспокоили перебои сердца и кашель, днем не давал сидеть за столом обострившийся геморрой. Сахалин заметно повлиял на умонастроение Чехова. Как показала его последующая проза, он утратил уважение к власти и к сильным личностям. И если к Суворину Чехов по-прежнему испытывал симпатию, то его газета стала вызывать у него презрение. Сахалин редко упоминался в прозе Чехова, однако полученные на острове впечатления воплотились в его полном недоверии к официальной идеологии и в предпочтении непорочной природы порочному человечеству. Мысли, которыми Чехов делился с Сувориным, позже были вложены в уста его литературного персонажа: «Хорош божий свет. Одно только не хорошо: мы».

    Чехов работал над книгой «Остров Сахалин», рассказами «Попрыгунья», «Дуэль», «Палата № 6», а также встречался с писателями В.Г.Короленко, Д.В.Григоровичем, В.А.Гиляровским, П.Д.Боборыкиным, Д.С.Мережковским, В.И.Немировичем-Данченко, известными актёрами А.П.Ленским и А.И.Южиным и художником И.И.Левитаном. Флигель сохранился до нашего времени и отмечен памятной доской с барельефом Чехова.




    Продолжение следует…

    Похожие статьи и материалы:

    Антон Чехов и Ольга Книппер (Цикл передач «Больше, чем любовь»)
    Чехов Антон (Документальные фильмы)
    Чехов Антон (Цикл передач «Гении и злодеи»)
    Чехов Антон Павлович (Литература)
    Чехов Антон Павлович. Часть 2. (Чехов Антон Павлович)
    Чехов Михаил (Документальные фильмы)
    Чехов Михаил (Цикл передач «Острова»)
    Чехов Михаил Александрович (Актёры)




    Для комментирования необходимо зарегистрироваться!




    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.