"Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни —
потратить жизнь на дело, которое переживет нас". Уильям Джеймс.

 
















  • Искусство | Живопись

    Максимов Василий Максимович



    Художник, передвижник, живописец-жанрист




    Василий Максимов родился 29 января 1844 года в деревне Лопино Новоладожского уезда Петербургской губернии.

    Его родители были государственными крестьянами, и до десяти лет Максимов рос в деревне. Как у большинства русских художников, круг его ранних художественных впечатлений стал определяющим. Максимова окружали устоявшийся веками уклад крестьянской жизни, красочные обряды свадеб и земледельческих праздников, избы с красивой резьбой, костюмы, домашние ткани, вышивки на них. В мальчике рано проснулась поэтическая чуткость и умение видеть красоту. В своих «Автобиографических записках» Максимов восхищался чудесным видом на противоположный берег Волхова с Георгиевской крепостью в Старой Ладоге, Успенским девичьим монастырем, садами усадьбы помещика А.Г.Томилова. Позднее Максимов побывал в его доме, где впервые увидел живопись А.П.Лосенко, В.Л.Боровиковского, О.А.Кипренского и удивился живости нарисованный людей.

    Отец и мать Максимова были единственными грамотными людьми в деревне. Прадед Василия также славился в деревне как грамотей. Отец рано стал учить сына читать. Столь же рано мальчик начал рисовать. Мать поощряла эту его склонность. Благоприятные для развития юного художника моменты - семейная грамотность, твердые нравственные устои и обычаи трудовой крестьянской семьи - очень скоро сменились противоположными, пытающимися сломать поэтическую душу мальчика. В шесть лет Василий пережил смерть отца, а в десять - смерть матери. Но мать успела определить сына в монастырскую школу, а затем в послушники Николаевского монастыря. В доме иеромонаха Антония Бочкова протекала вся его «монастырская духовная жизнь». Послушников, кроме пения, ничему не учили, и Максимов решил самовольно уйти из монастыря, уехал в Петербург и поступил в иконописную мастерскую Пошехонова, где столкнулся с невиданной жестокостью в обращении с учениками. Он убежал из этой мастерской к иконописцу К.А.Ярыгину, который преследовал его за чтение, сжигал книги, но Максимов оставался у него пять лет, поскольку на второй год работы разрешалось поступать в рисовальную школу при петербургском Технологическом институте. Мальчик жил мечтой учиться в Академии художеств. Чтобы заработать деньги на одежду, он успевал писать иконы и портреты местных мелких торговцев. Чтобы выстоять в таких условиях и не затеряться, Максимову нужно было обладать огромным упорством и внутренней устремленностью.

    Осенью 1862 года Максимов сдал вступительные экзамены в Академию художеств, получив за рисунок отличную оценку, а 7 января 1863 года Максимов в качестве вольнослушателя (поскольку не имел отпускной от сельского общества) начал занятия в Академии. К занятиям Максимов приступил с благоговением и восторгом. Для него началось время стремительных успехов. Сначала за рисунок в головном классе он получил последний 69 номер, но уже в ноябре 1863 года первым номером за рисунок «Бойцы» был переведен из класса гипсовых фигур в натурный. Затем, в продолжение всего обучения, среди талантливых соучеников, среди которых были Савицкий, Поленов и Репин, Максимов был одним из самых первых.

    18-20 декабря 1863 года Максимов написал автопортрет, показанный на выставке 1877 года. Этот холст был многоплановым по своему содержанию. Он знакомил зрителей с личностью автора, вводил их в мир художника, говорил о его взаимоотношениях с миром. Луч света делал различимыми во тьме лицо и фигуру сидящего художника. Свет скользил и словно запутывался в копне его непокорных кудрей, создавая свечение вокруг юного с мягкими чертами лица. Динамика светового построения, подвижный мазок, незамкнутая объемная форма сообщали образу эмоциональную взволнованность. Осанка юноши была горделива, голова в смелом полуобороте смотрела на зрителя, в выражении лица были чистота и открытость. Небрежно запахнутый халат и не застегнутый ворот рубашки дополняли характеристику романтической раскованности. Художник был молод. С автопортрета на зрителей смотрел человек, осознающий свою внутреннюю незаурядность, натура которого тянулась ко всякого рода творчеству.

    Максимов увлекался офортом, самозабвенно занимался столярной работой - мастерил стулья, блюда и чаши. Наряду с романтической приподнятостью в его портрете присутствовала интимность. Художник не скрывал мягкость своего характера, открывал уязвимость легко ранимой натуры. В этой несколько намеренной демонстрации независимости и уверенности в себе был виден момент самоутверждения и желание скрыть беззащитность перед миром, судьбой и жизнью.

    Создание автопортрета совпало с «бунтом четырнадцати». В ноябре группа выпускников Академии, осознав устарелость многих академических норм для русского искусства, во главе с И.Н.Крамским отказалась от условий конкурса на золотые медали и вышла из Академии, основав Артель свободных художников по типу бытовой коммуны. Как подтверждение широкого устремления к обновлению художественной жизни весной 1864 года в Петербурге появилась еще одна артель художников, руководимая П.А.Крестоносцевым. В эту артель входил юный Максимов. Артель Крестоносцева просуществовала немногим более года и не имела большого значения как идейное и организационное объединение. Молодые художники начала 1860-х годов, осваивая эстетику революционных демократов, впервые обратились к воспроизведению русской жизни, к поискам прекрасного в реальной действительности. Молодое поколение живописцев в обстановке общедемократического подъема прониклось гражданственными идеалами, уверилось в своем общественном и нравственном призвании. Максимов был непосредственным свидетелем всех этих событий.



    Автопортрет.

    В своей первой картине «Больное дитя», написанной через полтора года пребывания в Академии и удостоенной золотой медали, Максимов использовал взволновавший его подлинный факт. Проводя первые каникулы летом 1863 года в родной деревне, художник оказался свидетелем того, как скоропостижно скончалась его десятилетняя племянница. Интерьер избы, предметы крестьянского быта, лица крестьян - все было им написано с натуры. Картина известна лишь по офорту, но и он позволял отметить, что в этой работе Максимов - пока лишь добросовестный ученик Академии. Академическая условность - идеальность лиц, предметная иллюстративность, полог у кровати, как торжественная академическая драпировка - снижала значительность жизненного факта. Сюжет из крестьянской жизни наметил главную тему его искусства, но художнику предстояло еще выработать художественное мышление, противоположное академическому. Этот процесс шел неразрывно с гражданственным возмужанием художника. О том, как трудно было Максимову преодолеть нормы академической эстетики, свидетельствовали картины «Крестьянская девочка» в 1865 году и «Бабушкины сказки» в 1867 году.



    «Крестьянская девочка». 1865 год.



    «Больное дитя». 1864 год.



    «Заслушались». 1864 год.


    В формировании нового художественного видения нельзя недооценивать пребывание совсем юного Максимова в артели Крестоносцева, когда в квартиру для совместной работы и жизни съехались помимо Максимова Н.А.Кошелев, А.А.Киселев, В.А.Бобров, А.К.Дамберг, А.Ф.Калмыков, а позднее А.И.Шурыгин. Некоторые из них были запечатлены Максимовым в групповом не законченном портрете 1864 года, написанном в близкой манере к автопортрету. В артели, в среде единомышленников, впервые появилась мысль, отрицающая традиционность пути художников-выпускников Академии. Художники артели потянулись к жанровым сюжетам.



    Автопортрет и портреты товарищей. 1864 год.

    Как и другие артельщики, Максимов писал сценки из быта людей среднего достатка: «Маленькая кокетка» в 1864 году, «По примеру старших» в 1864 году, «Семейный чай» и «Дед-судья» в 1865 году. Такие сюжеты были в то время в новинку для русской публики. Названия этих работ говорили о том, что бытовые картины артельщиков были пассивно-созерцательными, отличными от критической направленности московской школы. Петербургский жанр расширял тематику и осваивал сюжеты обыденности. В работах Максимова проявлялись отголоски поэтического реализма 1830-х и 1840-х годов. Художник легко вел бытовой рассказ. Он обращал внимание зрителя на выразительность жестов и лиц, рассматривал предметы, населяющие интерьер: сбитые коврики на полу, обои, картинки в рамах на стенах, столы и кресла.



    «По примеру старших». 1864 год.

    Самую значительную картину из своей серии городского жанра Максимов написал в 1868 году - «Мечта о будущем». В ней забавный бытовой рассказ картин периода артели перерастал в мягкое поэтическое переживание повседневности. Молодая женщина приостановила шитье, задумалась, отключившись от будничного, уходила в свои мысли и чувства. Зрителей пленяло ее юное, но уже женственно очаровательное лицо. Приближение к традиции поэтического реализма проявлялось в том, как любовно был написан интерьер и предметы. Неяркий свет лился сквозь прозрачные занавески, выявляя зеленый ажур цветка, наполняя уютным полусумраком петербургскую квартиру. В глубине стоял комод с зеркалом в резной овальной раме; мягко поблескивали полированное дерево и подсвечники, на резные ножки столика, стоящего против света, падали светлые блики, а кожаная обивка стула отливала голубоватыми отсветами. Рассказ был достаточно подробен, но не было ощущения натуралистического перечисления, все было словно освещено и приподнято лирическим настроем молодого, влюбленного художника. Отсутствие цветовых контрастов в колорите картины соответствовало состоянию счастья, покоя и тихого проникновенного ожидания радости. Из этой темы вытекало любование «вещной» красотой, сказавшееся в трактовке формы и фактуры предметов быта. Соединение белого и желтовато-серого в костюме не совсем удалось художнику, но в живописи картины жило трогательное стремление к красоте и поэтизация повседневности. Этой картиной художник подводил к концу тему городского жанра в своем творчестве, чувствуя ее второстепенность и неактуальность для русской живописи второй половины 1860-х годов.



    «Шитье приданого». 1866 год.



    «Мечты о будущем». 1868 год.



    «Материнство». 1871 год.



    «В комнатах».


    Развивая одну из главных тем искусства передвижников - крестьянскую, Максимов не изменил себе, сохранив присущее ему дарованию поэтическое чутье. В последние годы пребывания в Академии у него появлялось все больше рисунков и небольших живописных этюдов из деревенской жизни. Максимов окунулся в деревенский быт, зажив одной жизнью с крестьянами. Это произошло после решения покинуть Академию, отказа от конкурса на золотую медаль и поездки за границу. Решения эти созревали давно. Лето 1866 года Максимов провел в Шубино Тверской губернии, проработав там домашним учителем рисования в доме П.П.Голенищевой-Кутузовой. Максимов завел знакомства среди дворовых и земледельцев, присматривался и раздумывал. Шубино - заметная веха в творческом становлении художника. Там зародились темы всех его значительных картин, и был получен толчок к нравственному мужанию. По его словам, ему больше не хотелось писать портреты городских дам в шелковых платьях, мундирных тружеников и прочих мало знакомых людей. Отныне свое творчество Максимов посвящал русскому крестьянству.



    «Крестьянская девочка». 1865 год.



    «Девочка». 1866 год.



    «Голова крестьянина».



    «Портрет старика».



    «Старик-крестьянин».


    Осенью 1866 года Максимов получил аттестат со званием художника 3-й степени и чин 14-го класса, после чего поселился в родной деревне. Он жил в избе, носил русскую рубаху и шаровары, брат-портной шил ему дубленый полушубок с вышивкой. Крестьяне приняли Максимова, он стал для них своим. Авторитет художника был так велик, что крестьяне шли к нему за советом, его приглашали на семейные разделы, со многими крестьянами он переписывался потом долгие годы. Жизнь в деревне и написание крестьянских картин стало настоящим подвижничеством глубоко убежденного и сильного духом художника.

    Знаменитая картина Василия Максимовича «Бабушкины сказки» была закончена в ноябре 1867 года, но ее эскиз был сделан в Шубине по воспоминаниям детства - когда-то в их избе долгими вечерами собирались соседи послушать сказки матери Максимова. В центре деревенской избы, освещенной лучиной, сидела старушка и рассказывала сказки. Ее заслушались деревенские ребятишки. Выражение открытой увлеченности и нетерпеливого ожидания событий у ребят, сидящих слева, оттенялось задумчивым переживанием рассказанного у мальчика и девочки. Находящиеся с другой стороны от рассказчицы две молодые женщины уравновешивали и одновременно усугубляли это состояние погруженности в обдумывание, в теплое и задушевное воспоминание. Тихая сосредоточенность в лицах была видна у приостановивших работу мужчин. Переживание услышанного оправдывало отключенность от будничного и бездействие героев. В картине был поставлен акцент не на действии, а на состоянии, причем длительном – художником создавалось впечатление, что люди надолго останутся в одном настрое.



    «Бабушкины сказки». 1867 год.

    В картине «Бабушкины сказки» присутствовал предметный натюрморт. Это было видно в том, как добросовестно художником были перечислены полка с посудой, хомут с седелком, жердь для зыбки, связки сушеных грибов, одеяло у печи и шаль, ощущается не поэтическая, а скорее прозаическая тенденция грядущего аналитического искусства передвижников, когда предметы быта выступали как знак конкретной социальной среды. Стремясь к бытовой достоверности, художник все писал с натуры – избу и ее убранство. Ему позировали племянники, деревенские ребятишки, брат Алексей, невестка Варвара, а рассказчицу сказок он написал со старушки Юдишны. Он хотел отразить различные характеры детей, но хотя он и работал с натуры, в их лицах была заметна некоторая идеализация и одинаковость черт. Максимов находился в процессе перехода от одного периода искусства к другому, и было видно взаимодействие и противодействие различных методов искусства.

    Новой важной работой стала работа 1869 года «Сборы на гулянье». В ней на праздник наряжались две крестьянские девушки, что-то обсуждая между собой. В их действиях не было суеты, сценка была наполнена светлым лиризмом. В лицах девушек была видна целомудренная несмелость и тихая радостность, в жестах и пластике фигур - мягкость и неспешность движений, истинно русская напевная грация.



    «Сборы на гулянье». 1869 год.

    Максимов внутренне был почти готов к исполнению большого замысла, у него было радостное состояние, выразившееся в тематике картин 1869 года. Сказался ряд удач в жизни художника. За выставленную в начале 1868 года в Обществе поощрения художников картину «Бабушкины сказки» Максимов получил премию, а Академия художеств продлила ему стипендию. Но главное - ее купил П.М.Третьяков для своей галереи. С этого времени между ними установились близкие дружеские отношения. В ноябре 1870 года Академия художеств за картину «Мечта о будущем» присудила Максимову звание классного художника первой степени. И произошло еще одно радостное событие – женитьба на Лидии Александровне Измайловой, ставшей его большим другом. 26 ноября 1872 года Максимов был единогласно принят в Товарищество передвижных художественных выставок. Все это наполнило его желанием работать, наделило уверенностью в себе и на несколько лет обеспечило творческой энергией.



    «Внутренний вид избы». 1869 год.



    «Внутренний вид избы». 1869 год.



    «Красный угол в избе». 1869 год.



    «Крестьянская изба». 1869 год.



    «Мальчик-механик». 1871 год.



    «Девушка у амбара». 1874 год.


    Официальной датой написания картины «Приход колдуна на крестьянскую свадьбу» считается период 1871-1875 годов, но работа фактически была начата в 1868 году. С весны этого года, поселившись в деревне Чернавино, Максимов напряженно работал над этюдами, накапливал материал и творчески преображал его. Чтобы окончательно созреть для написания эпического полотна и отойти от некоторой камерности предшествующего периода, художнику нужно было проехать по России, ощутить ее просторы и увидеть ее народ. И весной 1871 года Максимов с В.М.Васнецовым отправился в Киев. Художники наблюдали собравшийся со всех сторон на богомолье люд, ездили по деревням, изучая типы и характеры, слушали пение, смотрели танцы, зарисовывали костюмы.



    «Новая Ладога. Успенский монастырь». 1875 год.

    Работа над картиной шла нелегко. Мешали, прежде всего, условия жизни - зеленые стекла в небольшой избе, недостаток света, безденежье и голод. Он постоянно счищал одни фигуры и вписывал другие. Если сравнить сохранившиеся эскизы, окажется, что изменения касались типажа действующих лиц. Сюжетом для картины Максимов выбрал деревенскую свадьбу. Событие это в деревне знаменательное, всех приводящее в движение - из сундуков вытаскивались праздничные наряды, пелись свадебные песни, также по особым ритуальным законам велись беседы, встречи, проводы гостей и т.п. Колдовские обряды веками пронизывали крестьянскую жизнь. В поверьях о колдунах, являвшихся на свадьбы, жили дохристианские языческие страхи перед темными, злыми силами. Стремясь выявить этическое и эстетическое содержание народной жизни в свадебном действе, Максимов драматизировал его приходом колдуна. В реакции на приход колдуна каждый из присутствующих выявлял себя, раскрывал свои чувства и характер. Всю группу объединяло общее эмоциональное действие, она была словно хор со множеством индивидуальных голосов.



    «Приход колдуна на крестьянскую свадьбу». 1875 год.

    Максимов легко и свободно вел повествование, умело и ритмично размещая многолюдную группу на плоскости холста, создавая как бы замкнутое сценическое действие в интерьере. Об этом свидетельствовал откинутый полог занавески, затухание света к краям, уравновешенность каждой фигуры и даже каждого движения встречным. Но поведение людей, их размещение в пространстве комнаты было жизненно просто и естественно, была видна строгая продуманность построения, незаметное соблюдение ритуала рассаживания гостей при свадебных гуляньях. Ни одно из главных действующих лиц не было заслонено другим, их значение в картине акцентировал свет, который выявлял два смысловых центра картины - невесту с женихом и колдуна. Невесте досталась вся яркость света и цвета: красный с желтыми кисточками свадебный костюм, шитый жемчугом кокошник, «красный» угол избы, убранный полотенцами. А колдуну - почти все взгляды и движения людей, ему художник дал свет в борении с тенью, выявляющий обсыпанный снегом тулуп. У него лицо с внимательным, все понимающим взглядом. Из того, как встречали его, было ясно, что вошел человек необычный и таинственный. Мужские персонажи ни в коей мере не были статистами. Пропорции лиц, большие открытые лбы, важность движений, ладность надетых армяков и рубах говорили о поэтической интерпретации Максимовым северного крестьянского типа, в котором он увидел классическую национальную красоту и чистоту морального облика.

    Нежная и доверчивая невеста была полна торжественности и пленительного душевного трепета, несколько испугана, она слушала, как оборониться от зла, и в то же время была обращена внутрь себя. Этот мотив был поддержан уведенными на второй план женскими лицами. Изображенная слева в шитом жемчугом головном уборе тихая и трогательная сестра новобрачной напоминала мягкую, напевную женственность образов картины «Сборы на гулянье». Оказавшаяся вблизи от колдуна женщина в светлом наряде напугана и любопытна одновременно, она хочет отпрянуть, но не смеет отвести взгляда от колдуна. В самом конце свадебного стола слева свет выхватил таинственный женский профиль в платке. Как будто она знала о его приходе - сидит тихо, противостоит открытости очарования невесты. Только художник с огромным поэтическим чутьем мог столь изящно коснуться разных сторон русской женской души. Художник раскрывал самые корни народной жизни - при всей бедности и несложности обихода русского крестьянина художник увидел в нем потенциальную возможность духовной силы.

    Многолетний труд Максимова, стоивший ему огромного напряжения, принес заслуженную славу. В марте 1875 года картину купил Третьяков. Петербургская Академия художеств в ноябре 1878 года присвоила художнику за отличные познания в живописи звание академика. Не успев еще сделать необходимые поправки в «Колдуне», он принялся за картину «Семейный раздел». В новой картине он столь же глубоко постигал другую сторону жизни русского крестьянства - процесса «раскрестьянивания». Художник понял, что ломка милого его сердцу патриархального мира в условиях начавшегося развития России была неминуема. «Семейный раздел», а затем и картина «Больной муж» говорили о большем акценте на социальной теме. Иным становился и характер повествования: эпичность рассказа уступала место прозаически конкретному показу.



    «Семейный раздел». 1876 год.

    Живя в Чернавине, Максимов наблюдал, как распадалась сельская община, и делились большие крестьянские семьи на ряд обособленных мелких хозяйств. При таких разделах делилось все - избы, скот, телеги, сохи, сбруи, вилы, посуда, холсты и даже иконы. Сам Максимов тоже делил свой родовой дом в Лопине, где жила большая семья его старшего брата. И в своей картине «Семейный раздел» он правдиво представил эту реальную, жестокую сторону крестьянской жизни. По старинному обычаю старший брат разрезал пополам каравай хлеба, что было знаком раскола семьи. Как художник-передвижник второй половины ХIХ века Максимов создал на холсте психологически острое взаимодействие персонажей. На картине у старшего из братьев были изображены боль и нежелание обидеть, ему трудно переносить укор взгляда младшего брата, но эгоистичность интересов брала верх. Этот молчаливый «разговор» шел после того, как ничего нельзя было поправить. На первом плане художник подробно перечислял предметы дележа, показывая, как старшая невестка, бывшая хозяйкой в доме, обобрала младшую. Женские характеристики крайне противоположны. У старшей невестки злое, властное лицо, алчный, безжалостный взгляд и руки, вцепившиеся в вещи. Это первый женский образ такого содержания в творчестве художника, кисть которого всегда искала в женщине лиризм и нежность. Младшая невестка несправедливо обижена, но облик ее скромен и миловиден, он хранит русскую мягкость и внутреннее доброе достоинство, без вызова переживая несчастье. Она освещена потоком ничем света, став самым светлым образом в этой жестокой сцене.

    Начатая Максимовым картина «Беседа» оказалась ненаписанной. Очевидно, сюжет деревенских посиделок, тяготеющий к праздничной стороне народного быта, был несвоевременным. С другой стороны, у художника уже не было сил для его осуществления. Работа без передышки над двумя серьезнейшими, главными в его жизни произведениями, обернулась спадом сил и душевной депрессией. Доведя до предела работоспособность, художник почти исчерпал запасы своей творческой энергии. В дальнейшем он по несколько месяцев не брался за кисть. Редко бывал в деревне, почти все время проводя в Петербурге. Максимов вступил в кружок любителей хорового пения. После «Семейного раздела» им были написаны небольшие картины «Примерка ризы» в 1878 году, «Кто там?» в 1879 году, «Торговка» и «Утром» в 1881 году. Сюжеты были Максимову несвойственны, а содержание - незначительно. Эти работы отбрасывали Максимова назад, к тому, что было им пройдено в начале пути, к жанру середины 1860-х годов. Художник вынужден был хоть что-то писать, так как содержание семьи требовало средств. Однако работы плохо продавались, и Максимовы жили на поддержку Третьякова и на средства от продажи копий, которые делал художник со своих картин. Как живописец Максимов потерял цель и утратил перспективы. Оказавшись между двумя укладами жизни, он разуверился в необходимости своих крестьянских картин, и в важности своего места художника в деревенском мире.



    «Сад при доме Третьяковых». 1877 год.



    «Примерка ризы». 1878 год.



    «Бедный ужин». 1879 год.



    «Кто там?» 1879 год.



    «Портрет задумавшейся девушки». 1880 год.


    Личностный кризис застал художника на пороге трудных для всей русской интеллигенции 1880-х годов. Революционная ситуация и затем выступление первомартовцев сменилось жестокой реакцией. Одним из моментов сложной духовной жизни России этого времени была утрата старых народнических идеалов с их верой в «мужицкий социализм». Максимову были известны вопросы духовной жизни России этого времени. Однако его творчество оказалось вне большой проблематики искусства 1880-х и 1890-х годов. Он не мог подняться в своей живописи до проблем нового времени.

    Еще в 1879 году Максимов начал в Чернавине писать этюды для композиции «Аукцион за недоимки». Им снова была взята тема из пореформенного быта‚ сюжет безжалостной расправы над бедными крестьянами, имущество которых за неуплату податей продавалось с торгов. Бедные мужики и бабы лишались кто коровы, кто саней. Кто-то ухватился за самовар и какую-то домашнюю рухлядь. Огромная толпа на сельской зимней улице двигалась, жила и горевала, вызывая сострадание своей безысходностью. Максимов выделял в толпе различные характеры, каждый из которых по-своему переживал постигшем его горе. Художник оставался мастером глубокого психологического характера. Лица, выделенные им в центре толпы, трогали зрителя до глубины души. Крестьянин в центре без шапки сгорбился, его лицо было изрыто морщинами, в нем видна жалкая забитость и удрученность. Горестная сила была видна в белокуром мужике. Женское лицо в белом платке – в нем нет больше светлой трепетности, душу подавили горечь и беспредельная боль, и в ней виден трагизм. Крестьянская тема звучала теперь очень горестно, словно сам художник не видел никакого просвета, был подавлен несчастьями, словно мужицкое горе оказалось слито с его собственной болью.



    «Аукцион за недоимки». 1880-1881 год.

    Впервые у Максимова действие происходило не в интерьере, а на воздухе. В картине Максимова по-прежнему бытовал подробный рассказ, требовавший долгого рассматривания и внимания. А русская живопись в 1880-е годы уже уходила от объективного повествования к эмоциональной экспрессивности. Полотно Максимова трогало зрителей непревзойденной правдой жизни и позицией художника. Однако картина оставалась на уровне констатации явлений жизни. Недописанная картина была показана на передвижной выставке 1880 года, но не имела успеха.

    С 1881 года Максимов начал поездки на Волгу, его тянуло к просторам России - в Кострому, Кинешму, Юрьевец, Рыбинск и Углич. Максимовы часто останавливались в волжской деревне Варвариха. Крестьяне охотно позировали ему, его альбомы были полны натурных зарисовок, художник снова был рядом с народом. На десятой передвижной выставке его картину «Больной муж» в 1881 году купил Третьяков для своей галереи. Конкретность тягостной жизни крестьянства, подсмотренная в волжских избах, и личный опыт художника, детские воспоминания о смерти отца соединились в картине, дав произведение большой искренности и глубины. Как в лучших работах художника в ней все было построено на обращении к чувствам зрителя. В картине было меньше элементов инсценировки, которая еще просматривалась в «Семейном разделе», действие было выражено просто и непосредственно, как в жизни.

    «Больной, муж» и «Заем хлеба» в 1883 году, «Слепой хозяин» в 1884 году - последние лучшие работы крестьянской темы Максимова. В 1880-е годы он нашел в себе силы продолжить свою повесть о крестьянской жизни на уже знакомой, но по-прежнему дорогой для него ноте подлинно человеческого сострадания, правда, без больших художественных открытий. Одновременно им были написаны менее заметные картины «Утром» (молодая женщина потягивается со сна), «Сегодня - кисель» (изображена девочка, которая толчет овес) и другие произведения.



    «Больной муж». 1881 год.



    «Слепой хозяин». 1884 год.



    «Старик». 1881 год.



    «Единственный учитель».


    Максимов хотел найти большую тему и искал ее на Волге. «Хлебный караван в Рыбинске» называлась его картина 1886 году, появившаяся на четырнадцатой передвижной выставке. Это была пейзажная панорама с видом набережной и пристани с большим караваном судов. Судьба картины неизвестна, сохранились лишь некоторые этюды. По ним можно судить, что из живописи Максимова стали уходить сухость и жесткость, стал светлее колорит и богаче палитра.



    «Вид города Рыбинска». 1886 год.

    В дальнейшем у Максимова опять случился большой перерыв в работе, хотя тема, которую обычно долго ждут, созвучная душевному настрою художника, появилась в 1885 году, когда после смерти матери жены, генеральши Измайловой, Максимовым перешла по наследству усадьба Любша недалеко от родной деревни художника. Это был старый барский дом с черемухой под окнами, с большим запущенным садом, с кладовыми, полными старинных платьев, туфель и даже карет. Все это воскрешало образ жизни старого барства. Но, сделав эскиз картины, художник увлеченно занялся хозяйством и постройкой мастерской в Любше, надолго отвлекшись от замысла. Только летом 1888 года в новой мастерской Максимов начал писать картину «Всё в прошлом». Сад усадьбы послужил пейзажем для картины, вещи, обстановка, костюм тоже были взяты в старом доме, натуру для картины он нашел в деревне, для барыни позировала состарившаяся невестка Варвара.



    «Всё в прошлом». 1889 год.

    Содержание картины сложнее, чем кажется на первый взгляд. Лучшие работы Максимова несли многозначность образа. «Все в прошлом» строилась на сопоставлении только двух психологических мотивов - старой барыни и ее старой няньки. Сухое морщинистое лицо помещицы хранило былую холеность и светскую приятность выражения. Сознание собственного достоинства поддерживали воспоминания. Удрученность облика старой няньки говорила о не столь весело прожитых годах. Она все еще жила по законам привычного социального неравенства, в ее лице, позе и осанке были видны приниженность и готовность служить. В картине нет действия, персонажи не смотрели друг на друга‚ но их объединяло состояние раздумья, воспоминания об одном и том же. В молодости эти две женщины занимали разные социальные ступени: одна жила в достатке и блистала в свете, вторая – работала на своих хозяев. Но состарились они одинаково. Две женщины сидели возле барского дома, и отличали их друг от друга лишь предметы – остатки былой роскоши: фарфоровая чашка, головной убор помещицы и бархатная накидка.

    Картина «Все в прошлом» принесла художнику последний успех. Ее также приобрел Третьяков, и она находится в Государственной Третьяковской галерее рядом с холстами «Бабушкины сказки», «Приход колдуна на крестьянскую свадьбу», «Семейный раздел» и «Больной муж». В год написания картины «Все в прошлом» Максимову было всего сорок пять лет. Но он уже работал с трудом. После создания картины «Все в прошлом» Максимов прожил двадцать лет, но это были годы постепенного угасания с редкими творческими просветлениями. Душевное состояние художника было очень часто упадническим, он подолгу не мог превозмочь депрессию. Основным источником существования в этот период было копирование картин - «Все в прошлом» художник повторил сорок два раза, «Семейный раздел» и «Приход колдуна» - по пять-семь раз. Иногда Максимов создавал новые работы - небольшие картинки «После обедни» в 1891 году, «Лихая свекровь» в 1893 году, «Пережил старуху» в 1896 году и «Опять буянит» в 1898 году. При этом художник уделял время резьбе по дереву.



    «С дипломом». 1890 год.



    «После обедни». 1891 год.



    «У своей полосы». 1891 год.



    «Лесной сторож». 1893 год.



    «Добредет ли?» 1896 год.



    «Пережил старуху». 1896 год.



    «Русская крестьянка». 1896 год.



    «Будущий художник». 1899 год.



    «У ограды скита».

    Иногда художник снова удивлял зрителей потенциалом своего лирического дарования. Одним из свидетельств этого стала небольшая работа «Опять на Родине». На ней художник изобразил себя перед могилами предков у церкви Васильевского погоста. О достижениях Максимова в последний период творчества говорил также пейзаж в 1893 году «Город Макарьев на Унже». В дальнейшем живописец все чаще обращался к пейзажу. В 1899 году вышел юбилейный альбом «Пушкинский уголок» с воспроизведением этюдов маслом поэтичных пушкинских мест. Художник также иллюстрировал стихотворения А.С.Пушкина, в том числе «Роняет лес багряный свой убор». На передвижных выставках 1901 и 1902 годов Максимов показал несколько пейзажей из поездок по старым русским городам.



    «Опять на родине».



    «Город Макарьев на Унже». 1893 год.



    «Залом ржи». 1903 год.


    Передвижная выставка 1906 года стала последней, в которой участвовал художник. В 1910 году он начал свою последнюю жанровую картину из жизни купечества «Прощеное воскресение». 1 декабря 1911 года Василий Максимов умер в Санкт-Петербурге.

    Через год в Московском обществе любителей художеств был устроен вечер памяти Льва Толстого, Павла Третьякова и Василия Максимова. С воспоминаниями о Максимове выступили А.М.Васнецов, А.П.Брюллов, Е.Е.Волков и И.Е.Репин. Репину принадлежал некролог Максимову. Репинское чутье было верным, как он писал, в изображении быта крестьянской деревни не было никого, кто бы сравнился с Максимовым. Его образы отличала трепетная и взволнованная душевность, глубокая человеческая сердечность жила в его лучших картинах. Из первого поколения передвижников Максимов глубоко понимал поэтический склад русской натуры и ближе всех стоял к народным представлениям о красоте и народному творчеству. В 1870-е годы он одним из первых прикоснулся к художественному познанию национальной жизни, что нашло свое продолжение в творчестве следующего поколения русских художников.

    Василий Максимов был похоронен на кладбище Васильевского погоста. В 1957 году на ней был установлен новый памятник.



    Использованные материалы:

    Материалы сайта www.art-assorty.ru



    ИЗ МЕМУАРОВ ЯКОВА ДАНИЛОВИЧА МИНЧЕНКОВА…

    Максимов был типичным представителем крестьянской среды, пробившей дорогу к искусству в эпоху народничества в шестидесятых годах. Чего стоило крестьянскому юноше попасть в город и учиться здесь! У Максимова это был сплошной подвиг, горение духа, которое опрокидывало все препятствия на пути к достижению намеченной цели и делало его борцом за современные идеи в искусстве. И небольшая фигура Максимова при воспоминании об условиях его жизни, обо всех поборенных им препятствиях, о его настойчивости и его достижениях вырастает в определенный положительный тип, которому надо отдать дань признания.

    На вечере Московского художественного общества в десятую годовщину смерти Максимова о нем прекрасно вспоминал Аполлинарий Михайлович Васнецов...

    В воспоминаниях Васнецова Максимов обрисован как тонко воспринимающая, чуткая, поэтическая натура и в то же время активная, неуклонно идущая к намеченной цели. Крестьянский мальчик, обнаруживший большое желание и способности к рисованию, он был отдан в монастырскую иконописную мастерскую, стал послушником монастыря. Юношей он бродил в окрестностях монастыря, переживая впечатления от природы и чувства, свойственные его возрасту. Во время своих скитаний по полям и рощам, он встречает девушку, знакомится с ней и передает ей все свои пылкие мечты. Сердце девушки откликается на них отзывчиво, и здесь завязывается первая глава житейского романа Василия Максимовича.

    Как во всяком порядочном романе счастье дается герою не просто, а после упорной борьбы и страданий, так и первая глава максимовского романа была лишь завязкой к сложной романтической канве и скоро уступила место дальнейшему ходу событий, осложненному житейскими препятствиями. Девушка была дочерью местного помещика, и крестьянин Максимов, бедный послушник монастыря, не мог быть для нее парой. Родители ее прерывают их роман, и дело дошло до того, что Максимов должен был покинуть монастырь и скрыться с горизонта помещичьей усадьбы. Отсюда начинается борьба героя за свое счастье, осуществление своей мечты. Начинается вторая глава романа.

    Максимов уезжает в Петербург и добивается того, что его принимают в Академию художеств. Его цель - стать художником и вернуться к предмету своего романа не послушником, не бесправным крестьянином, а человеком, признанным в широких кругах общества. Он надеется на верность чувств дочери помещика, которую считает своей невестой, и это укрепляет его в дальнейшей борьбе.

    Итак, он стал студентом Академии, а как жилось ему тогда в Питере - он сам нам рассказывал. Прищурит глаза, пустит громадный клуб табачного дыма, и не видно станет лица, только кудрявая шевелюра.

    - Эх, батюшки мои, рассказать вам, как жилось нам в то время? По-разному, - а бедноте больше так, как мне.

    Пришел я в Питер и прямо на штаб-квартиру - на барку с сеном на Неве. Пробил там нору и устроился хорошо. Со сторожами табачком делился, чтоб не гнали, а насчет обеда - как придется. Большей частью - в харчевне на барке за четыре копейки щи с кашей без масла и за восемь с маслом. Кое-что красил в кондитерской или по малярной части, этим и питался. Вот когда приходила зима, квартиру надо было менять. Нашел я уголок у немки, добрейшая была хозяйка, живу, плачу, конечно, по своим средствам, ничего - терпит, даже когда задолжаю - не требует, а как весна придет, ни с того, ни с сего доброта у нее пропадает. Войдет ко мне и грозно: «Василь Максимыч! Бери свой муштейль (так она называла муштабель) и иди на другой квартир». Ну что ж, багаж невелик, брал свой «муштейль» и шел отыскивать другой угол или где еще на барке осталось сено. А зимой - опять к немке.

    Выходил я на конкурс. Тогда уже у нас головы кипели от нового духа. Куда тебе! Давай нам теперь русское, разрешение писать, что хочется, а нас все пичкают мифологией да из священного писания. Душа переворачивалась, как поставишь, бывало, рязанского мужика и выкраиваешь из него Ахиллеса быстроногого. А другого просишь: «Ты, брат, завтра хоть брюхо подбери, а то с тебя распятие писать придется». Ну, наконец, дописался до медалей, выпускать на конкурс будут, а тут весна, жду, когда хозяйка про муштабель вспомнит. Подожди, дай, думаю, заработаю. Написал картину из русского быта, держу ее у себя, чтоб профессора не увидели, и хочу ее продать. У меня приятель был, студент университета, и с некоторыми средствами. Увидел: картину и в одну душу - продай да продай, говорит, ее мне. «Не по карману, - говорю, - тебе будет, я за нее назначил семьдесят рублей». Соглашается, только так, чтоб тридцать деньгами, а на остальную, сумму предложил полный костюм, сорочку, ботинки и шляпу-цилиндр. Ладно, так и так, хоть прибыль небольшая, да и убытку нет.

    Принес он деньги и полный гарнитур. Надел я впервые в жизни крахмальную сорочку, сюртук, начистил ботинки, а на голову насадил: цилиндр. В руках у меня, конечно, тросточка. Глянул в зеркало - прямо Евгений Онегин, хоть картину пиши. Подхожу к парадным дверям Академии. Швейцар открывает дверь, бросается услужить барину, хоть тросточку повесить на вешалку, а потом смотрит на меня разиня рот и со словами: «Максимыч, да это ты?» - разражается таким смехом, что из канцелярии выбежали узнать, в чем дело.

    Поворачивают меня во все стороны, щупают, сбежалась, кажется, вся Академия. Ну, словом, была потеха и такой гром хохота, какого Академия, сколько стоит, никогда, вероятно, не слыхивала. Из дома я выходил так, что хозяйка меня не видела, - думаю, что она теперь скажет? Подхожу к квартире, звоню, хозяйка отпирает и сперва не узнает меня. Я становлюсь в позу, а она всматривается, приседает, и что вы думаете - я ей теперь, видимо, понравился. «Василь Максимыч, - говорит она с реверансом, прижимая руки к груди, - какой вы, красивый, как монумент! Теперь вам другой квартир не нужно».

    Вот этот костюм потом и сослужил мне большую службу. Говорить, что ль про это?

    Мы просим:

    - Расскажи, Максимыч, если правда!

    - Истинная правда, - говорит Максимов, - потому что сбрехать так, как было, я не сумею, ну, просто, как в романе. Вот послушайте.

    В это лето, как получил я костюм и деньги, собрались мы с товарищем поехать на этюды в деревню, в Вологодскую губернию, где у товарища был знакомый фельдшер. Взял я с собой и все свое имущество, даже шляпу-цилиндр. Поселились в деревне, ничего себе и питались неплохо. Фельдшер давал товарищу ружье, и тот кое-что подстреливал. Была у нас частенько и дичь к обеду, и молока и масла - сколько хочешь: у фельдшера две коровы паслись. Одежонка у нас была скудная, костюма своего я, конечно, в деревне не надевал, ходили в летних рубахах, которые сами и стирали. Пойдем, бывало, на реку, снимем с себя все до последнего, постираем и повесим на дерево сушить, а сами купаемся, пока платье наше сохнет. Помнем его потом, потянем и опять на себя.

    Ладно. Только раз влезли это мы в воду, плескаемся, а на берегу мольберты стоят с ящиками от красок. Смотрим - по дороге невдалеке коляска катит, барыни под зонтиками и с кучером лакей в ливрее. Батюшки мои, откуда этот сон? В деревне бар не было. Видим - коляска стала, и в нашу сторону лакей бежит. Сидим по шею в воде, ждем, что будет.

    Подбегает лакей и спрашивает, кто мы такие будем. А мы тоже задаем вопрос: «А по какой это надобности?» - «Графиня, - говорит лакей, - приказала о вас справиться».

    Товарищ как услыхал слово «графиня», так даже с головой в воду нырнул, а я отвечаю: «Скажите графине, что мы художники из Санкт-Петербурга и работаем здесь на этюдах».

    Побежал лакей к графине и сейчас же обратно возвращается. «Графиня приказала, - говорит, - просить вас пожаловать к ней. Завтра в воскресенье в двенадцать часов на завтрак».

    Я недаром прочитывал романы; вспомнил обращение в высшем обществе и говорю:

    - Передайте ее светлости благодарность за приглашение и скажите, что в назначенное время мы прибудем.

    Дело произошло как во сне, и мы даже забыли спросить, куда же, собственно, придется нам идти. Приходим домой, рассказываем хозяину все, как было. Он объяснил: верстах в четырех отсюда, через лес, есть старинная графская усадьба, куда на лето приезжает вдова графа, француженка, и там живет до осени с племянницей и компаньонками. Двор богатый, советовал бы посмотреть. Мы уже и без того обещали, и надо было идти. Но тут вставал вопрос - во что же нам одеться? В наших сорочках нельзя было показаться в графском обществе, а если был у меня городской костюм, то один. Как другому быть? Решили ходить по очереди в моем костюме. Я просил товарища пойти первым. Его звали Тит Титыч Меринов, способный был человек, да скоро умер. В воскресенье обрядил я его в свой парад, как к венцу, рост его подходящий к моему, и сюртук сидел прилично. Шляпы не дал, посоветовал почаще платком от жары обмахиваться и говорить, что по этой причине он и головною убора не носит.

    Прошли мы лесок, показался барский дом в два этажа с фронтоном. Сели мы на опушке, любуемся, я начал товарищу советы давать, как там надо себя вести. Тит говорит: «Не учи, я сам читал книжку «Хороший тон кавалергарда» и знаю, что рыбу едят вилкой». – «Врешь, - говорю, - зубами». Поспорили, а потом благословил я его на подвиги, а сам вернулся домой и жду его возвращения.

    Приходит Тит к вечеру, сам не свой, рассказывает чудеса. Дом - дворец, паркет, лакеи, горничные. Сама графиня почти не говорит по-русски, но три компаньонки трещат безостановочно и переводят все ее слова. Узнали, как звать товарища, и наперебой звали его по имени и отчеству, а сама графиня звала «Тити, Тити, Тити»...

    «А еще, - говорит, - там племянница графини - ну, так это...» - и не стал дальше распространяться. Вижу, что дело у него на этой точке что-то запнулось. Среди недели пошел уже я в графскую усадьбу с цилиндром в руке и с тросточкой.

    Действительно, оказалось почти все правильно, как говорит Тит, только он не упомянул про котеночка с голубым бантом на шее, с которым постоянно возилась племянница. Спрашивают, почему не пришел «Тити-Тити». «Зубы, - говорю, - у него разболелись».

    Через три дня пошел снова Тит к графине, и у него про меня спрашивали. Он тоже ответил, что у меня зубы болят. Старая компаньонка прислала ромашку для полоскания, и все просили, чтобы мы пришли вместе. О племяннице Тит если и говорил, то с большим замалчиванием. Вижу, что тут дело было уже на крючке. Тит таков был, что как увидит молодой женский пол, так и потеряет голову. На этом месте почти все прерывали Максимова:

    - Постой, постой, а ты разве забыл, что с тобой было в свое время?

    А Максимов конфузливо:

    - Ну, у меня другое дело, сами знаете - покрепче все выходило, но послушайте, что дальше нас ожидало - чудеса!

    Пустил дыма тучу из толстейшей папиросы, поскреб в вихрах и продолжал:

    - Как же идти вдвоем к графине, где взять второй костюм? Обратились к фельдшеру, у него ничего подходящего не оказалось, но он подумал, подумал и говорит: «Вот что, пойдите-ка вы к мельнику, недалеко отсюда в лесу на речке, у него, пожалуй, найдете». – «У мельника? У него-то откуда?» - «А вот там узнаете, вам ничего не стоит, недалеко, и прогулка хорошая».

    Пошли мы и нашли речку и мельницу, седую от времени и мучной пыли. Чмокают колеса, внизу темно-зеленый омут. Тит в восторге от пейзажа, собирается прийти сюда писать. Вышел мельник, еще довольно молодой, обликом никак на мельника не похожий. Узнал, кто мы, и особо радостно повел нас в избу. Живет, видимо, в довольстве, в избе чисто и обстановка приличная, хотя на севере такие дома встречаются и у крестьян. Жена миловидная, приветливая. Славный белокурый мальчуган кругом матери вьется. Говорит хозяин по-городски. Угощает нас чаем с медом, молоком, хлеб белый. Мы объяснили ему, зачем пришли: нет ли у него подходящей одежи. «Для вас - говорит, - найдется, пойдемте примерим».

    Пошли в спальню. Кровать, стол, сундук, а на стенах... мы так и ахнули: отличные этюды академических обнаженных натурщиков и натурщиц. «Это, - говорит хозяин, - я здесь держу, а то крестьяне как увидят, так плюются». – «Да откуда вы их здесь добыли?» - «Откуда? - мельник сел на сундук и горько улыбнулся. - Сам писал».

    Тит даже привскочил.

    - Голубчик мой, да как же это так?

    - А так, что и я учился в Академии. В детстве любил я рисовать; как найду бумажку, уголек - целый день не оторвешь меня от рисования. Случилось так, что покойный граф, в усадьбе которого вы бываете, охотился и заехал позавтракать к отцу моему, тоже любителю охоты. За завтраком слуга вынул из погребца бумагу, положил на стол, а я стащил ее и стал рисовать самого графа и собак. Граф увидел рисунок и говорит отцу: «Его надо отдать в ученье, будет у меня дворовым художником».

    Отец сперва не соглашался, на коленях просил графа не соблазнять и не губить сына, а потом махнул рукой, и меня отвезли в Петербург, где я жил в людской у барина. Меня подучили и отдали в Академию. Дошел я до натурного класса. Граф умер, а отец прислал письмо, что не может уже вести мельницу постарел и болен. Писал, что там, в Питере, неизвестно, что со мной будет, а тут верный кусок хлеба. Зазвал меня к себе, и тут я как-то незаметно для себя прирос. Подвернулась девушка, женился, сынишка родился. Ничего, об этом не жалею, а только на искусство крест поставил.

    Так вот к свадьбе мне отец суконную пару справил. После венца я ее почти не носил, спрятал в сундук, к похоронам своим оставил, а теперь примерьте - может, вам подойдет.

    Вынул костюм из сундука, примерили. Титу точь-в-точь, только брюки надо подшить - длинные. Хозяин говорит:

    -Даю вам с условием, чтоб мне не возвращали. Все равно костюм мне теперь тесен, и не хочу его на смерть иметь, пусть вам он в жизни послужит.

    Как ни толковали, а пришлось согласиться.

    Провожали нас, выбежал его мальчик кудрявый. Отец гладит его по голове: «Смотри, - говорит, - вот они, настоящие художники», - а у самого слеза блестит на щеке.

    - Эх, други мои милые! - не утерпел и добавил Максимов: - И в вологодских лесах человеческое сердце бьется!

    Ну, так вот: обрядились мы теперь вдвоем и явились к графине к обеду. Тут дело было труднее, чем за завтраком. Подавались такие кушанья, что мы не знали, как с ними обходиться и как есть. В конце обеда подали к кофе маленькое пирожное на тоненьких загнутых металлических пластинках. Все брали пирожное маленькими вилками, а Тит пялил глаза на племянницу и всадил в рот пирожное вместе с жестянкой. Видит, что дело дрянь, но не выплевывать же на тарелку жестянку, и стал он ее во рту зубами катать в шарик, чтоб можно было проглотить.

    Котенок племянницы по нашим спинам цепляется, играет, а племянница обращается к Титу: «Когда у моего котеночка будут детки, так я назову их всех Тити-Тити. Вы позволите мне их так называть?». Тит давится от жестянки во рту, катает ее по всем углам и только головой кивает в знак согласия. Обед кончился, и Тит проглотил жестянку. Графиня обратилась к нам с какой-то просьбой, в которой часто повторялось слово герб, герб. Переводчицы подсказали, что она просит нарисовать ей герб. Что же, дело небольшое; подумали, что придется изобразить герб на платке или скатерти, охотно соглашаемся. Оказалось, герб надо писать на фронтоне дома, выше второго этажа, с подвязанной деревянной люльки, как это делают маляры и штукатуры. Вот влопались, черт бы их побрал! Но делать нечего, писать придется, как обещали.

    Всю дорогу, как шли мы домой, пилил я Тита. «И дернула же тебя, - говорю, - нелегкая жестянку проглотить, теперь заметят, что ее нет, что подумают? А еще говорил, что хороший тон изучал». А он трет живот и успокаивает меня: «Ничего, если жив останусь, дело поправлю». Ну и поправил, нечего сказать!

    Пришли мы на другой день, чтоб герб писать, а он подошел к компаньонке и говорит: «Передайте графине, что если будут искать жестяночку с моей тарелки, пусть не подумают чего на прислугу, это я ее проглотил». Стал я его опять ругать: «На кой черт ты в этом признался, теперь скажут: вот крокодил объявился, все глотает». А Тит доказывает: «Тебе хорошо говорить, а подумай: жестянка, может, серебряная была, и за нее невинный человек пострадать мог. И с тобой, - говорит, - оплошность случиться может».

    Ну, ладно. Качались мы на подвешенных перед фронтоном досках, любовались с них прекрасным видом окрестностей и написали проклятый герб. Пришла пора возвращаться в Питер, и мы явились к графине с прощальным визитом. Нам подали кофе, печальный Тит не ел, не пил, племянница дала ему вырванный из альбома надушенный листок с их петербургским адресом и от имени графини просила нас бывать у них в городе. Потом села за рояль и пропела романс. Тит таращил на нее глаза, а котенок прыгал, прыгал по нашим спинам и, наконец, скрылся. Подошел, как говорят, момент разлуки. Мне захотелось не ударить лицом в грязь и уйти с эффектом. Раскланиваясь во все стороны, я стал пятиться задом в переднюю, где стоял на столике мой цилиндр. При последнем поклоне быстро схватил и взбросил его на голову. О, проклятый котенок! Он притаившись, сидел в цилиндре, вывалился из него мне на голову и, запутавшись в моей шевелюре, повис, анафема, над моей физиономией, стараясь сползти, как с дерева, хвостом вниз. Должно быть, картина была великолепная, потому что хохотали все до слез, а я стоял, нагнувшись вперед, в нерешительности растопырив руки.

    Прощай, деревня. Добрались мы до железной дороги, сели в вагон и покатили в Питер. Листья начали уже грустно желтеть, Тит вздыхал в открытое окно, а потом достал надушенную записку племянницы и стал ее без конца перечитывать.

    Я не утерпел:

    - Что ты, говорю, - думаешь? Неужели ты и в Петербурге хочешь лазить под небеса им гербы расписывать? Это ради скуки мы им летом годились, а там, в городе, у них свой брат заведется, и мы, мужичье, хоть и художники, нужны им лишь для потехи, как скоморохи.

    - Ты правду говоришь? - спрашивает Тит.

    - А как же? Твоим именем только кошачье потомство увековечат и будут звать его - Тити, Тити, Тити.

    - Правда? - повторяет Тит.

    - Сущая истина!

    - Ну, когда так, - печально решает Тит, - так ну их к лешему. Порвал он записку на кусочки и пустил их из окна по ветру.

    Этим и закончил Василий Максимыч свой рассказ.

    Жизненный роман Максимова продолжался, в восьмидесятых годах наступила его третья глава. Борьба и страдания героя заканчиваются, он выходит из них победителем.

    Максимов кончает Академию, является в усадьбу своей невесты уже признанным художником, и родители ее соглашаются выдать за него свою дочь. Он становится счастливым семьянином, вступает в кружок Крамского, делается активным членом Товарищества передвижников и приобретает известность своими картинами из крестьянского быта.

    Максимов не затронул глубоких крестьянских запросов, не был полным выразителем крестьянских дум, нужды и горя, его картины рисуют скорее внешний быт крестьянской среды; но эта передача верна, без всякой утрировки, без сгущения красок ради тенденции. Это был первый любовный взор художника на жизнь крестьянства. Его картина «Приход колдуна на свадьбу» по тогдашнему времени, отличалась и живописью, верной передачей вечернего света.

    Наибольшую популярность в обществе получила его картина «Все в прошлом». И надо согласиться, что картина глубоко прочувствована и передает определенную эпоху. В угасающей старой помещице, доживающей последние дни свои в бедной крестьянской обстановке, прекрасно выражено воспоминание о прежней широкой и роскошной помещичьей жизни. Такие же переживания передал потом Чайковский в «Пиковой даме», в арии старухи-графини.

    Максимов получал множество заказов на повторение этой картины, которая одна подкрепляла его финансовые резервы. К сожалению, картина эта явилась лебединой песнью в творчестве Василия Максимовича. От нее начинается глава последняя, печальный эпилог его жизни.

    Максимов теряет связь с деревней, а в городе не находит содержания для своего творчества. В искусство проникают новые течения, требования формальной его стороны, живописи, красок, но эта сторона не может удовлетворить Максимова. Ему важен рассказ, бытописание, а о чем рассказывать, он в это время не знает, не находит сюжета для картины и начинает хиреть. Для него самого все уже становится в прошлом. Новые явления в искусстве его лишь раздражают, он в них не верит и их не признает. Часто видишь его хмурое лицо, хитровато прищуренные глаза и слышишь ворчливый голос: «Теперь, вишь баре в искусство пошли, щеголи во фраках, а нашему брату лапотнику делать нечего». Недовольно вертит все еще кудрявой головой. А молодые силы платят ему тем же: не признают его старых заветов, считают его отсталым. Максимов замыкается в себе и все дальше отходит от художественной жизни. Не посещает товарищеских собраний, прячется куда-то и - не могу слова выбросить из песни - начинает свою горькую участь топить в вине. В нем ищет забвения тяжелой обиды, которую в конце нанесла ему жизнь.

    На выставках почти не появляются его вещи, а если случится какой-либо этюд, то его уже и не замечают. Не видать его и на домашних вечерах товарищей. Где Максимыч? Увы, он болеет и все чаще и чаще. Академия дает ему мастерскую в верхнем этаже, чтобы он там мог свободно работать, а он находит компанию разделяющих его слабость дворников и с ними в подвальном помещении проводит время за вином.

    Жизнь, которую раньше Максимов подчинял своей воле, наконец, отомстила за свое подчинение и, найдя слабую сторону в натуре художника, опрокинулась на него всей тяжестью своего мещанского непробудного содержания и придавила его к земле. Его поэтическая фигура расплылась в ненастных петербургских сумерках. Кто из товарищей и когда отнес ему прощальный венок - не знаю.

    (из книги: Минченков Я.Д. "Воспоминания о передвижниках")




    29 января 1844 года – 1 декабря 1911 года

    Похожие статьи и материалы:

    Максимов Владимир (Цикл передач «Острова»)
    Максимов Владимир Емельянович (Литература)




    Для комментирования необходимо зарегистрироваться!




    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.