"Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни —
потратить жизнь на дело, которое переживет нас". Уильям Джеймс.

 
















  • Искусство | Рок-н-ролл

    Цой Виктор Робертович



    Исполнитель, композитор и поэт



    «...Нам за честность могут простить практически всё: и, скажем, недостаточно профессиональную игру, и даже недостаточно профессиональные стихи. Этому есть масса примеров, но когда пропадает честность, уже ничего не прощают...» Виктор Цой.




    Виктор Цой родился в Ленинграде 21 июня 1962 года в семье преподавателя физкультуры Валентины Васильевны Цой и инженера Роберта Максимовича Цоя.



    Его мама Валентина Васильевна - коренная ленинградка, а Роберт Максимович – кореец родом из Казахстана. Вот что рассказывал о семье Цоев товарищ Виктора Андрей Панов: «Приезжал я, и мы завтракали. Мне очень нравилась кухня его папы. Там один день готовила мама, а другой день готовил папа. И оставляли завтрак на столе. Мне всегда очень нравилось, когда вообще есть завтрак! Папа готовил с какими-то заморочками непонятными. Корейскими, наверное. Вообще, семья у Цоя - это очень классно! Его семья до сих пор является для меня загадкой. Отец по-русски довольно плохо говорит, а у матери волосы золотые и вот такая коса! Настолько разные люди, непонятно вообще, как они вместе живут. Каждую субботу и воскресение отец собирался с друзьями в большой комнате, мать им все носила. Шикарно накрывался стол, море водки, политические беседы... А Цой жил в проходной комнате, вот они через нас и ходили. Одни мужчины собирались, вообще без женщин. Цой немножко посмеивался над своим папой, хотя сам признавал, что первые аккорды на гитаре ему показал отец».



    Братьев и сестер у Виктора не было, а сам Виктор особыми талантами поначалу не отличался – в 1969 году пошел в школу, где работала его мать, и за время учебы до восьмого класса сменил вместе с ней три школы. Лидер группы «Палата №6» Максим Пашков упомянул о том, как жила в то время семья Виктора Цоя: «Три комнаты в доме со шпилем у парка Победы. У Витьки была проходная комната - не очень-то удобная».

    У Виктора с раннего детства проявились склонности к лепке и рисованию. Поэтому родители с четвертого класса определили его в художественную школу, в которой он проучился до 1977 года. Но Виктор был очень импульсивным ребенком, и преподаватель в изостудии сказал, что мальчик не склонен к терпеливому и кропотливому труду. Зато Виктор много читал. Андрей Панов рассказывал: «Человек с малого возраста читает... Достоевского всего прочитал, классику... Витя больше читал классику, точно могу сказать».

    В школе Виктор учился поначалу хорошо, но к 8-му классу учеба ему стала неинтересна, и в его аттестате появились тройки. О своих взаимоотношениях со школой и о том, как он представлял свое будущее, Цой позже рассказывал следующее: «Я, в общем-то, неплохо учился где-то класса до пятого; потом стал учиться плохо и школу закончил с трудом. Помню, хотел тогда стать художником, поступил даже в художественное училище, которое, кстати, в скором времени бросил. С точки зрения пользы, это была неудачная попытка, потому как ничему меня там не научили, даже испортили во многом. А что касается живописи, то до сих пор, если у меня есть свободное время, я все-таки стараюсь ею заниматься, в свое удовольствие».



    О времяпровождении Виктора после школы рассказывал Максим Пашков: «Когда взрослые уходили на работу, то мы школу прогуливали и оставались одни. Ходили за пивом, на гитаре бренчали, прикалывались». Свое отношение к родительскому воспитанию в Цой позже высказал в интервью: «За что наказывали, честно говоря, не помню. За что обычно наказывают детей? За детские проступки. Я вообще не считаю, что родители могут чему-то научить. Ребенок - это человек с собственной судьбой, и, мне кажется, мы слишком много значения придаем, так сказать, формированию личности родителями, родители могут дать образование там, что угодно, а личность формируется сама, под влиянием окружающей среды. Но на одних одна и та же среда влияет так, на других - иначе...» Тем не менее, родители полностью доверяли Виктору, и между ними присутствовало полное взаимопонимание. Семейных сцен в семье Цоев не было, мама старалась воспитывать Витю сама и ограждать от влияний со стороны, она любила читать ему книги из серии «Жизнь замечательных людей», пыталась помочь сыну раскрыться и развить его способности. При этом Виктор к родителям относился хорошо и не давал им особого повода для переживаний. Позже в интервью Виктор сказал в 1989 году: «Сейчас они считают, что я занимаюсь своим делом. Наверное, они так считали не всегда». Однако, именно родители подарили Виктору первую гитару в пятом или шестом классе, а уже в восьмом он организовал в школе свою группу, и начал пытаться сочинять песни. Отец Виктора Роберт Максимович рассказывал: «Помню, запрется в ванной, чтобы мы не слышали, и играет. У него тогда голос «ломался», вот он и стеснялся. Даже нас. И все у матери спрашивал: «Почему же у меня голос такой высокий, как у девчонки?» Андрей Панов вспоминал: «Был такой хороший случай. Родители уехали на юг, оставили Цою девяносто рублей из расчета треха в день. А у Цоя была мечта, как и у всех, - двенадцатиструнная гитара. Он побежал и тут же ее купил. 87 рублей она стоила. А на сдачу, поскольку голодный, у парка Победы купил беляшей по шестнадцать копеек. И, значит, натощак их навернул. Он очень долго потом это вспоминал. Говорил, лежал зеленый, один в квартире, блевал, умирал. До туалета было не дойти. Лежал несколько дней. С тех пор беляшей не ел».

    Заметив в сыне способность к рисованию, Валентина Васильевна отдала двенадцатилетнего Виктора в художественную школу. К пятнадцати годам он прочел все произведения Достоевского и стал участником рок-группы «Палата №6». Лидер группы Максим Пашков и приобщил Виктора к рок-н-роллу, а также научил играть на бас-гитаре.

    После четырех лет в художественной школе Виктор продолжил художественное образование и поступил в 1977 году в Училище имени Серова на оформительское отделение. Родители вспоминали, что в это время Виктор стал часто закрываться в ванной комнате, где учился играть на шестиструнной гитаре. В компании панков и рокеров он петь пока не решался. Многие знакомые описывали Цоя в то время как застенчивого, молчаливого и закомплексованного подростка. Переломный момент наступил в судьбе Виктора летом 1978 года. Родители, посчитав Виктора достаточно взрослым, уехали отдыхать на юг. Виктор на оставленные ему деньги купил двенадцатиструнную гитару. В том же году Виктора отчислили за неуспеваемость. Но мама Виктора была уверена, что это отчисление было связано с гонениями в то время на рокеров. Андрей Панов рассказывал: «Все были бездельники. Цоя и других из «Серовки» выгнали именно по той причине, что они там стали ходить в булавках, а «Серовка» всегда была рассадником пацифизма. Ну, учителя и педагоги поняли, что это такое, - кто-то подстригся, кто-то булавку нацепил. За то и выгнали. И песни не те пели».



    Позже на вопрос корреспондентов: «С чего началось твое увлечение музыкой?» - Цой отвечал: «Конечно, с гитары. Я не избег общей участи мальчишек моего возраста, охваченных желанием овладеть столь престижным в те годы инструментом. Мне было четырнадцать лет, и занимался я тогда в художественном училище, но постепенно, как ни странно, бесперспективное занятие рок-музыкой взяло вверх. Я бросил свои живописные начинания и стал писать песни. Мечтал собрать музыкантов и создать группу». Тем не менее, Виктор научился рисовать и понимать искусство. «Какие картины ты больше всего любишь рисовать?» - спрашивал его корреспондент ленинградского самоиздательского музыкального журнала «РИО» в 88-м году. «Иногда рисую очень реалистические. Я учился рисованию, живописи десять или одиннадцать лет (имеется в виду, видимо, время учебы в Серовке, художественном ПТУ и период работы резчиком по дереву), поэтому умею рисовать. Знаю анатомию, как падает свет и все такое прочее, иногда рисую собирательные картины, как некая вещь, которая имеет меньше отношения к академическому искусству», - отвечал Цой.



    По воспоминаниям Андрея Панова, Виктор даже пытался одно время стать артистом: «Ему самому (Цою) тогда восемнадцать было. Он еще в театральный поступал, на кукольное отделение. Ему очень это дело нравилось. Но не поступил и пошел в краснодеревщики, в ПТУ».



    После исключения из училища Виктор устроился штамповщиком на завод и поступил в вечернюю школу. Но работа на заводе Виктору не нравилась. Он начал учиться в 61-м ПТУ. Виктор оставил работу на заводе, и начал больше читать, учиться и заниматься самосовершенствованием. Позже Валентина Васильевна рассказывала: «Как-то опросила его – «Откуда явилась вдруг вся эта музыка?» - «А помнишь, мама, - говорит, - ты меня с завода забрала. Тогда все и началось. Я тебе очень благодарен за это». Он никогда раньше не говорил мне ничего подобного! Я была тронута и поражена этими словами. Видите, все твердят, что труд делает человека, а получилось наоборот. Витю «сделала» свобода и возможность свободно раскрыть себя... Виктор с детства, так или иначе, получал эстетическое образование, развивал свой вкус. Когда впервые он попал в Москву, то сразу побежал в Третьяковку. И потом интересовался искусством и сам всегда рисовал». Свое увлечение рисованием Виктор не бросил и пронес буквально через всю свою жизнь. Много позже - в 1988-м году на выставке ленинградских современных художников в Нью-Йорке 10 картин принадлежало кисти Виктора Цоя. Как и многие молодые люди Виктор начал курить, но, в отличие от других, Виктора совершенно не тянуло к выпивке. Роберт Максимович рассказывал по этому поводу: «Он другим был занят, и вино его совершенно не интересовало. Конечно, иногда с друзьями посидит, выпьет. Но меру знал».

    По словам Виктора, серьезно заниматься игрой на гитаре он стал в восемнадцать лет. В интервью он рассказывал: «Я с детства занимался в различных художественных учебных заведениях. Лет в 18 я все это бросил и стал играть на гитаре и писать песни». Когда Виктора стали приглашать с друзьями на «квартирники», мама спросила у него: «Витя, сколько же ты на них зарабатываешь?» - «Ну, рублей пятнадцать», - ответил он. Мама никак не ожидала такой огромной популярности, которая пришла к Виктору потом. Отец также не сразу стал понимать песни сына: «Когда он только начинал, я не воспринимал это серьезно. Тем более что для меня, взрослого человека, его песни, конечно, не были близки. Думал, это так, мальчишество какое-то». О том времени, когда Цой начинал играть, много рассказывали его друзья. Максим Пашков рассказывал: «Человек он был мрачноватый. ...Таким был всегда. Конечно, всенародная любовь его изменила. ...По природе он непробивной, патологически застенчивый». Андрей Панов дополнял: «Цой был всегда очень зажатый. Комплексанутый, даже так скажу». Такую же характеристику на Цоя давал Михаил Науменко: «От него всегда исходил какой-то специальный флюид одиночества».



    Виктор окончил художественное СГПТУ-61 по специальности «резчик по дереву», но из-за плохой успеваемости ему выдали не диплом, а справку об окончании училища. Тем не менее, он был талантливым резчиком, и его распределили в реставрационную мастерскую Екатерининского дворца в городе Пушкине. Виктора впервые показали по телевизору в программе «Монитор», именно как одаренного резчика по дереву. Но Виктору было трудно ездить далеко за город, и вскоре он оставил свою работу реставратора.

    Виктор стал всерьез обращать внимание на девушек позже других ребят. Андрей Панов рассказывал: «Никаких женщин, никаких комплексов, ...женщины нам тогда почему-то были ни к чему. Женщины просто отрицались». Однажды Виктор познакомился с восьмиклассницей, но просто не знал, что с ней делать. Ему самому было восемнадцать. Но в результате этого знакомства была написана песня «Восьмиклассница». А в 1981 году Виктор познакомился с Алексеем Рыбиным и Олегом Валинским. Вместе они создали группу «Гарин и Гиперболоиды». Осенью этим составом они вступили в Ленинградский рок-клуб, преодолев комсомольскую бдительность председателя комиссии Татьяны Ивановой. «Ну и что ты хочешь сказать своими песнями? - спросила она Виктора. Какова идея твоего творчества? Это очень хорошо? И остановки только у пивных ларьков - это что, все теперь должны пьянствовать? Это, извините, какие-то подворотни...» Вся зима прошла в репетициях, квартирниках и активных творческих поисках. Причем активнее всего искалось новое название группы. Были перебраны все существительные, а новое название все не появлялось. Помогла случайная вывеска на Московском проспекте - «Кино».



    Потом в жизни Виктора появилась Марианна - они познакомились 5 марта 1982 года.



    В это время Марианна работала в цирке заведующей цехами постановочной части, и позже вспоминала, что в тот день решила пойти на день рождения к друзьям, с которыми давно не виделась. Там она встретила своих старых знакомых, которых давно не видела, и ей сообщили, что придут еще Рыба (Алексей Рыбин) и Цой. Ни Алексея, ни Виктора до этого вечера она не знала. Когда появился Цой, все напились, и Марианне это не понравилось. Но перед уходом она написала губной помадой на его руке свой номер телефона, и с этого началось их знакомство.



    Цой был «подросший ребенок, воспитанный жизнью за шкафом», как он пел позже в «Безъядерной зоне», а Марианна была старше его. Уединиться с Марианной Виктору было негде. У него была проходная комната, пойти им было некуда, и они гуляли по городу. В день они проходили немаленькие расстояния, погода не всегда позволяла посидеть на скамейке, и маленькая комната Майка Науменко была единственным местом, куда они могли прийти и расслабиться.

    Весной 1982 года группа «Кино» при поддержке музыкантов группы «Аквариум» записала в студии Андрея Тропилло свой первый альбом под названием «45». Группа «Кино» прошла с этим материалом боевое крещение на первом концерте в рок-клубе. Так как группе не хватало музыкантов, на концерте вместе с участниками группы «Кино» выступили музыканты «Аквариума». При оформлении грима помогла Марианна, работавшая на тот момент в цирке заведующей цехами постановочной части. В результате Виктор был одет в кружевную рубашку и расшитый «золотом» жилет, а на руке сверкали перстни с фальшивыми бриллиантами. Алексея Рыбина Марианна загримировала под Франкенштейна. Отсутствие опыта была замаскировано безбашенностью и драйвом. Концерт получился очень оригинальным.

    Марианна на тот момент вошла в жизнь Виктора достаточно прочно. Она стала администратором группы. И именно ей некоторые общие знакомые приписывали то влияние, с помощью которого Виктор творчески раскрылся и обрел уверенность в своих силах. Алексей Рыбин описывал Марианну как «веселую, боевую художницу». Еще Рыбин отмечал, что подруга Виктора «была умна и понимала, что музыка для него в данный момент - главное». За яркий дебют Цой и Марианна наградили себя поездкой на Черное море, сдав в букинистический магазин стопку книг, купив билеты в Крым, где жили дикарями в палатке.

    Вернувшись из Крыма, пара стала жить вместе. Виктор разрывался между музыкой и необходимостью где-то работать. Он то реставрировал потолки во дворцах Пушкина, то вырезал из дерева скульптуру для детских площадок. Однако в официальных структурах Цой трудился с большой неохотой. Дефицит средств Марианна компенсировала огромными кастрюлями супов из щавеля. Когда осенью 1982 года Цой начал работать в садово-парковом тресте резчиком по дереву, он увлекся резьбой нэцке (традиционный вид японского искусства - небольшие фигурки из кости или другого материала). Он делал это настолько мастерски, будто учился этому искусству долгие годы у восточных мастеров. Вырезанные фигурки он щедро раздаривал приходившим к ним с Марианной домой друзьям.

    В октябре 1982 года с помощью Витиной мамы Марианна и Виктор сняли комнату в двухкомнатной квартире на Московской площади. Позже переехали на другую квартиру, и 4 февраля 1984 года они поженились. В 1983 году Виктор мог быть призван в армию, но вместо военкомата он направился ленинградскую психиатрическую лечебницу № 2 и покинул ее с «белым билетом» и сюжетом песни «Транквилизатор».

    Главным увлечением Цоя по-прежнему были песни. О необычности личности Цоя свидетельствовал менеджер группы «Кино» Юрий Белишкин: «Он все делал очень легко, если уж за что-то брался. Когда получал водительские права, а было это, если не ошибаюсь, осенью 1989 года, я сидел третьим в машине, где Виктор с инструктором совершали «первую ходку». Так вот, он сел и поехал. Я не поверил, что он сделал это впервые, но так и было. Я понимаю, сейчас говорить, что он был такой звонкий, ловкий - трудно, но так и было. Так же и английский выучил - с нуля, буквально за полгода. И когда мы были в Дании, И в Копенгагене он давал интервью на радио на английском. Лихо у него это получалось».



    Все, что делал Цой, выглядело абсолютно органично. Он одевался только в черное под стать своему характеру, но не был рабом вещей. Александр Титов рассказывал: «Витька меня всегда поражал. Он был человеком абсолютно неброским, не умеющим себя подать, даже стеснительным в компании. У меня до сих пор такое чувство, что я не знаю о нем и половины. Есть такие люди - когда начинаешь с ними знакомиться ближе, и что-то в них приоткрывается, то ты видишь, что вообще их раньше не понимал. Общаясь с Витькой, я постоянно убеждался в таинственности его натуры. Он был очень сильный человек, очень сконцентрированный. Мог часами играть на гитаре и петь одну и туже песню - прорабатывать ее для себя. Но чего никогда не было в Цое - так это позы. В нем было геройство, но геройство абсолютно естественное, органичное. Оно было также натурально, как и каждое его движение. Кстати, поэтому не было случая, чтобы кто-то подошел к Витьке после концерта и сказал: «Цой, у тебя шоу сегодня было хреновое».

    В начале 1985 года Виктор вплотную занялся решением накопившихся проблем в группе. Алексей Рыбин к тому времени ушел в свободное плавание, Валинский покинул группу еще раньше. Юрий Каспарян только осваивался с инструментом. Что-то было нужно делать с накопившимся материалом. В итоге альбом «Начальник Камчатки» снова записывался с музыкантами группы «Аквариум». Сразу после записи альбома группа «Кино» попала на второй фестиваль рок-клуба. Цой выступил на концерте с песней «Безъядерная зона», которая была признана лучшей антивоенной песней фестиваля. К лету оформился новый состав группы «Кино». К Виктору и Юрию присоединились Александр Титов (Тит) и Георгий Гурьянов (Густав). В первое время такая команда вызывала даже некоторое недоумение коллег-музыкантов. Журналист Евгений Додолев вспоминал, как раздавалась критика в адрес Каспаряна за его плохую игру, и как потом время расставило все по своим местам. Доставалось и Гурьянову за то, что он был слабым барабанщиком. Виктор объяснял свой выбор тем, что «собирал не музыкантов, а прежде всего друзей». Ведь научиться играть несложно, другое дело - атмосфера.

    1985 год оказался для Виктора крайне плодотворным. Он записал два альбома, а еще у него родился сын Саша. В этом же году Цой записал легендарную песню «Перемены». Никакого политического подтекста Виктор в эту песню не вкладывал, но сколько ни уточнял он это в интервью, развенчать миф уже не мог. Песня, ставшая гимном молодежи в канун перестройки, вошла в историю.

    Виктор Цой вынашивал песни «в себе». Об этом вспоминало много людей, знавших его. Об этой же особенности уходить в себя в минуты творчества рассказывал Юрий Белишкин: «Репетировали «киношники» очень мало. Я первое время страшно этому удивлялся. Я ни разу не видел Виктора за сочинением песен. Знаете, как другие: пальцами барабанят, что-то демонстративно шепчут, лихорадочно хватают лист бумаги. Он же работал, отдыхал, смотрел видик (он очень много смотрел, нормально относился к Шварценеггеру, а вот Сталлоне не любил), а столько песен написал. Когда, где, как? Все внутри происходило. Отсюда, наверное, и желание побыть одному. Или с друзьями. Я от него подхватил слово «душные люди». Те, что достают, душат вопросами, разговорами. Его такие личности здорово мучили...»



    Нина Барановская рассказывала: «Когда я стала работать в рок-клубе, мы, конечно, стали чаще общаться. Я занималась литовкой текстов, и мне приходилось читать их сразу, как только они создавались. И тут с Цоем, наверное, было проще всего, потому что он не то чтобы сразу на все соглашался, но у него не было такого революционного задора, как у Борзыкина, когда любой ценой надо этот текст залитовать, добиться, встать на уши. Цой к этому не прикладывал никогда никаких усилий, не уговаривал, не убеждал, не упрашивал. Наверно, поэтому все получалось само собой. И не потому что тексты у него были менее революционными, чем у Борзыкина. Скажем, то, с чем он выступил на фестивале в ДК «Невский», по социальной значимости, о которой тогда все любили говорить, было ничуть не слабее». Юрий Белишкин добавлял: «Цой вызывал симпатию как у людей его совсем не знавших, так и знавших Витю только по песням, но не в лицо. Своим поведением, имиджем, общением, какой-то, в хорошем смысле, дистанцией. С одной стороны, он был человек загадочный, но в то же время и обыкновенный, такой как все».



    К лету 1986 года популярность группы сильно увеличилась. Группу «Кино» пригласили сняться в документальном фильме. Это был дипломный фильм выпускника Киевского государственного института театральных искусств имени Карпенко-Серого. Режиссер Сергей Лысенко смонтировал свою работу из четырех музыкальных клипов, но его работе не суждено было быть показанной зрителям. Преподаватели забраковали фильм за «пропаганду идей, чуждых советской молодежи». Но вскоре музыканты группы «Кино» снялись в учебной работе студентов ВГИКа «Йя-Хха» под началом Рашида Нугманова и документальной ленте Алексея Учителя «Рок». Некоторые кадры для обоих фильмов снимались в легендарной «Камчатке» - котельной, ставшей пристанищем для многих питерских рокеров. Там в дыму и под треск огня Цой рассказывал друзьям о планах и взглядах на жизнь: «Я стараюсь все время быть в ладу с самим собой. Я не представляю себе, чтоб меня чему-то можно было научить. Предпочитаю узнавать все сам - учиться на основе собственных наблюдений и никому не верить на слово... Я просто чувствую себя свободным». Высказывался Цой и о музыке: «Это не хобби ни в коем случае. Это образ жизни».

    Александр Титов рассказывал: «Витька был уникальный человек, потому что в общении с ним никогда не проскальзывали те мысли, которые вдруг появлялись в его песнях. В общении все было гораздо проще, на уровне быта. Это всегда очень интересный и таинственный знак. Думаю, у некоторых людей есть сильный механизм защиты, и они постоянно контролируют творческий выброс. Во всяком случае, собственно о творчестве мы никогда не говорили. Думаю, что я понимал и принимал его. У Витьки был несомненный дар. Мне кажется, что Витька был творчески более честным, чем Борька (Гребенщиков). Тот за счет своей эрудиции часто вуалировал послание, которое у него есть в песне. Он очень талантливо это делал, очень тонко. А Витька подавал более прямолинейно. И эти простые слова действовали еще сильнее. Поэтому с Витькой у нас никогда не было разговоров о трактовках песен, я его понимал безоговорочно. Работал он над каждой песней, просто погружаясь в нее целиком. Проигрывал миллионы раз. Чаще всего дорабатывал какие-то гармонические дела. А текст всегда был уже устоявшийся к тому моменту, когда мы начинали работу над песней. Я не знаю ни одного человека, который относился бы к Цою с пренебрежением или с непониманием. Даже если они ни хрена не понимали и несли чушь, все равно это было доверительное общение. Его уважали. Для меня он был последним героем, как сам себя назвал».



    В конце декабря 1986 года Цой первый раз поехал в Москву к режиссеру фильма «Асса» Сергею Соловьеву, который предложил Виктору попробовать себя в роли актера, правда, играть Цою предстояло, по сути - самого себя. В финальных кадрах картины ему предстояло спеть свою песню «Перемены». И перемены буквально ворвались в его жизнь. Дмитрий Шумилов (он же в фильме - негр Витя и музыкант группы «Вежливый отказ») рассказывал: «Я не сразу понял весь масштаб фигуры Цоя. Наверное, это тот случай, когда нет пророка в своем отечестве. Проще говоря, трудно трезво оценить того, с кем выпиваешь. Тем более Цой всегда говорил, что он поп-музыкой занимается. «Чем занимаешься?» — «Поп-музыкой». Я помню, он приехал в Ялту и говорит: «Вот, я новую песню написал». Это была песня «Бошетунмай»: «Все говорят, что мы вместе, все говорят, но немногие знают, в каком». Песня всех рассмешила. Я помню, как он летал по перилам в гостинице, как ниндзя какой-то, ну Брюс Ли — самое очевидное сравнение. Он самый сильный до сих пор, никто его не превзошел. Совершенно самодостаточный человек, отдельная единица. Он как в фильме был Цой, так и вне фильма, в жизни был такой же Цой. Можно было бы сказать, что он сыграл самого себя, с единственной оговоркой — в реальной жизни он не пошел бы работать музыкантом в ресторан. Собственно, он начинает играть песню «Мы ждем перемен» в ресторане, и только потом появляется толпа в Зеленом театре. Меня всегда удивляла эта сцена: с одной стороны — «Мы ждем перемен», с другой — вот он говорит с этой теткой-администратором, потом встает и идет — а куда он идет? На ту же сцену, в тот же ресторан играть. Юрий Шумилов: Впервые я увидел Цоя в «Тавриде», где мы снимали все ресторанные сцены. Вижу: бродит по площадке такой высокий азиатский человек в черном. Посторонние на площадке — это моя зона ответственности. Подхожу, спрашиваю: «Почто здесь?» А он мне: «Я к Соловьеву приехал». Переспрашиваю Соловьева: «К вам?» А Соловьев: «Ты чего, Юрик? Это же наш композитор, знакомься — Витя Цой». Познакомились. Я увидел у него значок Шаолиня. Говорю: «Ты чего, имеешь какое-то отношение к этой теме?» Наверное, отсюда и взаимная симпатия возникла. Стали в перерывах всякие единоборческие темы обсуждать. Но фанатом Цоя я стал позже, когда снималось начало сцены с песней «Мы ждем перемен». Он встал на сцене ресторана, на площадке громко включили фонограмму (в кино ведь все под фанеру снимается), я стоял за камерой, за Павлом Тимофеевичем, и был буквально оглушен мощью, которая обрушилась из динамиков. Цой со своей кошачьей пластикой тоже впечатлил. Прямо уши к голове прижало. Павел Тимофеевич стоял, смотрел в дырочку (тогда еще камераменов никаких не было), и когда закончился трек, повернулся ко мне и сказал: «Ну что, Юрок, понял?» Он-то к тому времени уже слышал это все. А меня оглушило. После этого я подсел на Цоя, для меня это было какое-то полное откровение — это ведь был тот же парень, с которым мы только сейчас болтали про Шаолинь и которого за звезду никто по большому счету не держал. Их вообще тогда никто звездами не считал. Были какие-то странные пацаны в странных одеждах, с гаджетами, которых мы тогда не видели. А у них тем временем уже была связь с заграницей, была Джоанна Стингрей — какой-то заступ за кордон, во всяком случае в виде предметов материальной культуры. Они уже были одеты иначе, чем мы, и вот эта одежда во многом отразилась в одежде Бананана. Помните этот их проезд с Крымовым в троллейбусе? Все эти очки, хламиды, большие американские ботинки — это казалось тогда странным и неожиданным. Мы понимали, что это модно, но модно как-то по-другому. Я, например, носил клетчатые джинсы, которые совпадали с клетчатой культурой люберов. У Сергея Александровича было обостренное чувство правильной конъюнктуры, он слышал эти вибрации. Я не знаю, как он себе это формулировал, вообще, творческий процесс — это дело темное, неведомое. Вот он снимал какие-то эстетские фильмы про девочек и мальчиков, Висконти ему нравился, но когда эти пацаны принесли нечто, что взрывало его эстетику, Сергей Александрович смог это уловить, у него хватило широты, красоты и таланта все это пропустить через себя. Потом были какие-то всхлипы из рок-тусовки, что все это, мол, какой-то папик снял, но, с другой стороны, он это сделал так, что по большому счету ему нечего предъявить. И все эти идеологи рока, тот же Сережа Курехин и Троицкий Артемий, они с большим пиететом к нему относились. Я это знаю, потому что мне потом довелось дружить с Курехиным. Соловьев был ими принят. Когда на повестке дня встал вопрос съемки сцены в Зеленом театре, второй режиссер Витя Трахтенберг направил меня в парк Горького. В то время там уже проходили какие-то концерты, но были они вялые, на ползала. Когда собирались люди, я брал микрофон в будке, которая наверху амфитеатра, и довольно корявым языком вещал: «Будет такая-то съемка, приходите тогда-то. Будут те и эти…» Доносил информацию. В версии Сергея Александровича решающими были звонки Вити Цоя по трем телефонным номерам, после которых волшебным образом собрался полный Зеленый театр».



    Время съемок «Ассы» стало началом отдаления Виктора и Марианны друг от друга. На съемках этого фильма Виктор познакомился с Наташей Разлоговой. Джоанна Стингрей вспоминала: «Он очень любил Наташу, и за те три года, что они провели вместе, они были неразлучны. Мне кажется, что большую часть жизни Виктор чувствовал себя одиноким, но с Наташей он нашел себя». Марианна уход Виктора прокомментировала: «Последний период жизни Витя провел с другой женщиной. Ее зовут Наташа. Это длилось три года, и было очень серьезно. О нашем разводе речи не было, потому что существовал Саша. Мы уже переросли эти женитьбы, разводы... Витя ушел к ней. К этому моменту мы уже были совершенно свободными людьми... Мы оба устали от недосказанности и вранья».

    В 1987 году был записан альбом «Группа крови». Писался он почти год и сводился в студии Алексея Вишни. Параллельно Виктор снимался в фильме режиссера Рашида Нугманова «Игла», вышедшем на экраны страны в 1988 году. Это был настоящий взрыв. Журналисты буквально набросились на Виктора. Его много спрашивали о том, что он думает о перестройке, но Цой воздерживался от острых ответов: «Конечно, меня касается все, что есть в нашей жизни, и свое отношение к этому я выражаю. Но это не значит, что я собираюсь принимать непосредственное участие в каких-то, э-э-э, политических акциях или стать пророком, проповедником или там еще кем-то. Я вижу факты, людей, какие-то явления, отношения между людьми - и пою об этом».

    Нугманов рассказывал о Викторе: «Часто о Викторе говорят - одиночка. Конечно, говорить можно по-всякому, но что касается конкретно Виктора, то он вообще не любил оставаться один. Не то, чтобы он чего-то боялся, просто не мог один и все. Кто-то все время должен быть рядом с ним. Я это не раз замечал. Цой очень не любил в гостиницах жить. Когда он приехал на съемки той же «Иглы», я ему сказал: «Вот твой гостиничный номер. Он все время будет за тобой. Пожалуйста, если тебе нужно будет уединиться, побыть одному...» Цой ни разу им не воспользовался. Он все время жил у нас. И когда говорят о Викторе, что он человек необщительный или грубый, отталкивает людей, - это не так. Просто, особенно в последнее время, он общался с очень немногими, но с друзьями был замечательным, открытым человеком». Согласитесь, это мнение никак не соответствует определению Максима Пашкова - «мрачноватый». Сам же Виктор говорил о себе так: «Я не такой замкнутый, как может показаться».

    Но с кем никогда не ладил Виктор, так это с начальством. Общение с руководством у него не получалось категорически. Когда Цой не получил удостоверения об окончании курсов для кочегаров (несколько раз не был на занятиях из-за гастролей), они с Соколковым решили сходить к начальнице. Анатолий Соколков рассказывал: «У него была такая особенность - он не мог общаться ни с каким начальством. Независимость натуры или еще что... Но это очень действовало на нервы всем начальникам. Ну, говорил там «да», «нет» - но нормально, не было никаких высокомерных жестов. Человек просто сидел, разговаривал, но сразу возникало неприятие - у тех людей, у которых много формализма в голове. Если бы я в той ситуации просто пошел один к нашей начальнице - хорошая была тетка, - то было бы все нормально. Но мы пошли с Витькой, это подействовало им на нервы, и они просто наотрез отказались».

    Были у Цоя и более веские причины для такого отношения к разным начальникам. В те годы для того чтобы группа могла выехать куда-то на выступление, нужно было получить множество разрешений. И однажды бюрократы стали требовать разрешение на выезд от Министерства культуры из Москвы. Как раз в это время «Кино», «Алиса» и некоторые другие группы собирались ехать на итоговый концерт Московской рок-лаборатории, которой исполнился год со дня основания. Музыканты весь день ждали разрешения из Москвы, но и к вечеру никакой телеграммы не было. Тогда им заявили: «Все! Никто не едет». Виктор начал возмущаться: «Почему я все время должен вот это терпеть?!» Для него это было очень серьезно, и внешняя сдержанность давалась ему отнюдь нелегко.



    Цою также страшно не нравилось, если ему надоедали пустыми вопросами и навязывали приятельские отношения. Его разговоры с залом после выступлений были рекордными по своей краткости. Если спрашивали о чем-нибудь из истории группы, еще можно было получить вразумительный ответ, но если кто-то хотел выудить что-нибудь про самого Виктора, например про личную жизнь, то чаще всего вопрос оставался без ответа или ответ был такой, что спрашивать больше не хотелось. Как-то ему задали вопрос, что в окружающей действительности ему не нравится. «Все», - коротко ответил Цой. Он мог не отказать корреспонденту, но, позже тот обнаруживал в своем блокноте или на кассете диктофона односложные ответы, за которыми явно скрывалось нежелание открываться в интервью. Иной раз Виктор мог сказать прямо: «Это прессы не касается». Он с интересом выслушивал вопросы, но отвечать на них не любил. Джоанна Стингрей рассказывала: «Виктор старался читать все письма, они очень много для него значили, он понимал, что ему выпала особая миссия в жизни». Много писем Цой получал особенно в последние годы, все читал, никогда не выбрасывал, но никогда не отвечал.

    Виктор сильно увлекался восточными культурами - китайской и японской. Борис Гребенщиков, принявший участие в записи первого альбома группы «Кино», вспоминал: «Наверное, людям, которые Витьку не знают, сложно представить, что мальчик, который в то время учился в ПТУ на резчика по дереву, что называется «необразованный», был на вполне сносном уровне знаком с древней китайской культурой. Можно было спокойно бросаться именами, рассуждать о самурайском кодексе. В общем, о чем мы говорили, мы знаем». Виктор особенно любил восточную кухню. В Москве он ходил в китайский ресторанчик, недалеко от Ленинградского вокзала, были в таких же ресторанчиках в Алма-Ате, в Сочи. Цой там даже палочки для еды взял и мастерски ими пользовался, хотя с непривычки это довольно тяжело. Тяга к Востоку у него во всем чувствовалась. Он уже тогда думал о возможных проектах с Японией, Китаем, Кореей.



    Рашид Нугманов также рассказывал об увлечении Виктора восточной культурой: «Он принял и почувствовал восточную культуру. Хотя, разумеется, он и раньше очень много читал и любил японскую поэзию. Но одно дело - поэзия, а совсем другое - реальная жизнь. У нас никогда не было никаких разговоров о том, что нам нужен тот в или иной образ жизни - западный или восточный. Но я чувствовал, как его притягивал Восток. Собственно, Америка его так и не очаровала. А Япония его влекла со страшной силой». Артем Троицкий рассказывал: «Как-то мы с Цоем говорили о литературных и прочих кумирах, и я упомянул своего любимейшего Дон Кихота» - «Нет, это не мой персонаж, - сказал Цой, - он не сконцентрирован, он слаб». Зато Виктор интересовался жизненным путем Брюса Ли. Борис Гребенщиков рассказывал об этом увлечении Цоя: «Вся эта эпопея с Брюсом Ли началась гораздо позже, когда они с Марьяной уже жили на Блюхера. Да, кажется, это был день рождения Марьяны, и мы с Людкой приехали к ним на Блюхера. Наверно, это было впервые, когда мы приехали к Витьке домой. И как-то так нам в тот день повезло, что хватило денег купить мешок красного вина. Я никогда в жизни не пил так много красного вина, как тогда. Я сухое вино вообще не очень люблю, но оно было дешево, а денег на портвейн тогда не было. И когда я увидел у Витьки на шкафу изображение Брюса Ли, я обрадовался, поскольку уже есть о чем говорить, это уже знакомый элемент». На стене у Виктора висели нунчаки, и он показал Гребенщикову, что он с ними делает. Возможно, что интерес Цоя к признанному мастеру восточных единоборств, проявился потому, что он не любил драться. Максим Пашков рассказывал: «Он избегал этого. На ноги больше рассчитывал. Неохота что-то сочинять, но он в тинэйджерстве не производил впечатление супермена. Однажды, помню, какой-то тип Рыбе (Алексей Рыбин - музыкант первого состава группы «Кино») нунчаками голову пробил, так Витьку как ветром сдуло. Я же обидчика кирпичом отогнал. Когда страсти улеглись, Витькино исчезновение всех развеселило: «А Цой-то где? Нету!» Обыскались. Потом я догадался позвонить: он уже был дома».



    Кроме увлечений искусством и Востоком у Цоя были и другие пристрастия. Андрей Панов рассказывал: «У Цоя, кстати, были хорошие склонности к пародированию. Он неплохо пародировал советских исполнителей - жесты, манеры... Особенно он любил Боярского. И Брюса Ли, но это уже потом. А с Боярским было заметно очень. Он ходил в театры, знал весь его репертуар, все его песни. Ему очень нравилась его прическа, его черный бадлон, его стиль. Цой говорил: «Это мой цвет, это мой стиль». И действительно, знал и исполнял репертуар Боярского очень неплохо. Впрочем, у такого человека нетрудно спеть все, что угодно, так что ничего удивительного». Цой с уважением относился к Розенбауму. Не было особой любви к «ДДТ» и Шевчуку, но, тем не менее, он говорил, что группа интересная, и она о себе еще заявит. Так оно и случилось. Очень хорошо относился к Макаревичу и Бутусову. Про Вячеслава Бутусова однажды Цой сказал, что человек, который написал «Я хочу быть с тобой», уже за одну эту песню заслуживает уважения. В разговоре, если ему что-то нравилось, свои эмоции и восхищение старался всегда сдерживать. Например, никогда не говорил: «Я люблю эту музыку, этого музыканта». Говорил просто так: «Нормальная группа. Нормальная песня» и все...»

    Некоторое время одними из любимых зарубежных групп Цоя были «Кокто Твинз», «Кью» и «Ю-Ту». Он с интересом слушал «Дюран Дюран», но в 1988-м году в разговоре с корреспондентом музыкального журнала «РИО», отвечая на вопрос: «Что из западной музыки ты сейчас слушаешь?» - Цой дал понять, что его вкусы за эти годы изменились: «Исключительно развлекательную музыку. Раньше, до последнего времени, слушал независимые группы. Они все очень мрачные, занудные такие. Пластинки у них выходили очень малыми тиражами. Но, как показала практика, независимость группы не всегда следствие ее хорошего качества. Не знаю, на самом деле я не вижу сейчас ничего особенно интересного в западной музыке. Ни одной новой интересной группы назвать не могу». Когда Виктор только начинал играть на гитаре, он увлекался тяжелым роком. Максим Пашков вспоминал: «Когда мы немного научились играть, у нас появился первый фетиш «Black Sabath». Ну, мы и стали играть такую жуткую тяжелятину - втроем!» А сам Виктор в интервью в 1984 году рассказывал: «Интереснее всего работа независимых фирм грамзаписи. До нас же доходит чаще всего музыка «продающаяся», музыка для танцев. Уши привыкают к стандартам. А у независимых фирм небольшим тиражом выходят пластинки групп, не ориентирующихся на стандарты. Нам это ближе».



    1989 год стал для группы «Кино» и самого Виктора очень насыщенным. Было огромное турне по стране, концерт в США, участие в фестивале «Золотой Дюк» в Одессе, вышла пластинка во Франции. За год группа выходила на сцену 56 раз, при этом 4 раза выступала за границей. Кинокритики журнала «Советский экран» признали Виктора лучшим актером года. А альбом «Звезда по имени Солнце» повторил успех «Группы крови».

    По приглашению компании крупной японской компании «Амьюз корпорейшн» весной 1990 года Джоанна с Виктором побывали в Японии. Вернувшись из Японии, Виктор был в восторге. Японцы были до этого заочно знакомы с музыкой «Кино» и творчеством Цоя - в начале 1988 года в Японии был выпущен компакт-диск с оригинальной записью альбома «Группа крови». В планах фирма «Амьюз корпорейшн» намеревалась организовать концертное турне группы «Кино» в Японии. В Америке, по словам Джоанны Стингрей, Цою тоже очень понравилось.



    К 1989 году Виктор обосновался с Наташей в Москве, хотя в то же время чувствовал ответственность за Марианну, и их сына Сашу. Рашид Нугманов рассказывал: «После встречи с Наташей он стал очень домашний, его круг общения ограничился считанными людьми. Конечно, каждому человеку хочется иметь свой угол. Они собирались с Наташей покупать квартиру. Тут все понятно - если лет в двадцать неустроенность можно переносить относительно спокойно, то в 1990 году ему уже было двадцать восемь, и хотелось жить по-человечески». Виктор хорошо знал, сколько стоит его концерт и не шел на коммерческие уступки, при этом не стараясь заработать шальные деньги. Он всегда интересовался: полон ли зал - если узнавал, что половина зала пуста, мог отменить концерты. Если «Кино» предлагали десять концертов, Белишкин и Виктор соглашались только на пять, если просили четыре - давали два. Цой категорически отказывался от сборных концертов, даже когда предлагали те же деньги за пару песен. Цой по словам директора «Кино», умел считать деньги, но скупердяем никогда не был. В интервью Цой говорил о своем отношении к материальным благам: «Когда я начинал заниматься рок-музыкой, в последнюю очередь я думал о деньгах. Тогда было понятно, что, кроме неприятностей (причем самых серьезных), за это ничего не получишь. Мы были значительно беднее, чем могли бы быть, работая на каких-то работах... И все время сталкивались с гонениями, были люди с совершенно испорченной репутацией».

    Из другого интервью: «Для меня главное - сохранить самоуважение и некоторую внутреннюю свободу, которая у меня сейчас есть. Но сохранить ее очень трудно, приходится все время бороться с разными соблазнами. Например, если вдруг встанет вопрос так, что я буду вынужден играть ту музыку, которую не хочу играть, но которая будет нравиться людям, - это было бы нечестно с моей стороны ее играть, правда! Уже будет соблазн...» Писатель Александр Житинский рассказывал о Викторе: «Мне кажется, что Витя был от природы чрезвычайно умен. Он обладал врожденным вкусом и при всей своей гордости был крайне застенчив. И в творчестве, и в жизни он, как мне кажется, воплощал принцип разумной достаточности. «Все, что сверх того - все лишнее». Он минимизировал выразительные средства, он минимизировал и человеческие отношения, оставляя и там, и там самое надежное и проверенное».

    При этом коллеги по творческому цеху иногда придерживались о Викторе иного мнения. Константин Кинчев рассказывал: «Мы все вместе поехали на дачу, где продолжали выпивать, и он мне там говорил, что он все рассчитал: сейчас они на какое-то время пропали, затихарились, а потом у него выйдет фильм и пойдет совершенно ломовой подъем. Все будет круто. Это еще перед «Иглой» было. И, в общем, правильно рассчитал. Вообще Цой пафос любил. Он чувствовал себя звездой и старался этому соответствовать. Ездил только на машине с затемненными стеклами. Не удивлюсь, если у него и телохранители были. Не помню, в Красноярске или Новосибирске он заявил: «Я на сцену не выйду - зал неполный». Так в зале такое началось, что их там чуть не убили. Заносило его, это точно. Может, потом и прошло бы. ...У них Юрик Айзеншпис появился, у которого все схвачено. ...Менеджер-то он хороший, другое дело - какой человек. Мне Цой в последнее время с гордостью говорил: «Мы сейчас восемьдесят концертов зарядили!» - «Ну, - говорю, - ты что, все деньги заработать хочешь?» - «А что? Пока можно зарабатывать - надо зарабатывать!» Об этом же говорил Михаил Науменко: «Мне не нравилось то, как он изменился в последние годы. Вероятно, это болезнь, которой переболели многие рок-музыканты. Деньги, девочки, стадионы - и ты начинаешь забывать старых приятелей, держишь нос вверх и мнишь себя суперкрутым. Что же, не он первый и не он последний. Все мы люди».



    Многие отмечали, что в определенный момент в жизни Виктор начал меняться. Он замкнулся, ограничил круг друзей, почти все время проводил дома с Наташей. Александр Титов рассказывал: «Мне показалось, когда я в последние годы видел Витьку, что ему тесно в рамках той группы, которую он уже не контролировал. Ему бы надо было иметь побольше единомышленников...» Об этом же говорил Юрий Белишкин: «В 1990-м году он вообще как-то изменился. Стал участвовать в сборных концертных солянках, выступил вместе с французской группой. Ничего особенного, ничего предосудительного, но раньше Цой не делал бы этого, он следил за собой, был архиосторожен. Но, в то же время, сделал прекрасный новый альбом, поездил по миру, собирался вновь с группой сниматься у Нугманова...»



    Юрий Каспарян считал, что концерты последнего времени и гастроли никому не нравились. «Боролись за одно, а напоролись на другое, - говорил он. - Как начались деньги, началась какая-то зависимость. Это превратилось в работу. В такое выбивание денег. Когда это началось? Пожалуй, с концертов, которые проходили в Евпатории и в Алуште (осень 1988 года). Группа резко стала популярной, все появилось, не только деньги. Менеджеры пошли один за другим. Один другого лучше. Конечно, были и передышки на отдых, на запись. Но я хочу сказать, из-за чего возникали трения. Может быть, я смотрю с негативной точки зрения на все эти вещи. А вообще, все было отлично. За границу ездили. Машины купили. Побились все на этих машинах. ...Слава в этой стране приобретает уродливые формы. Все борются за славу, программа известная. И мы отработали ее до упора. А удовлетворение кончилось, не помню уже когда. Сначала было интересно, потом еще интереснее, а потом все меньше и меньше. Меньше было интереса к живому творчеству».

    Александр Титов рассказывал: «Я знаю только одно - последние два года ему было очень одиноко. Не с кем было вместе порадоваться, приколоться к чему-нибудь. К тому же последнее время ему было сложно общаться с людьми чисто технически. К нему все лезли, какие-то посторонние люди...» Тем временем сам Виктор в интервью говорил об этом этапе своего творческого пути: «Я просто занимался тем, что мне нравится, и к каким-то препятствиям, которые приходилось преодолевать, относился философски. Потому что точно знал, что ничем дурным я не занимаюсь. По большому счету все эти конфликты с роком на меня не влияли. Они меня не заботят. Заботит отношение людей - в массе. И я бы не согласился поменяться местами с... кого бы лучше вспомнить? В общем, с любым представителем популярной эстрады».

    И все же друзья Виктора намного больше рассказывали о Викторе хорошего, нежели плохого. Рашид Нугманов вспоминал: «Вот это сочетание романтизма и иронии и привлекало меня всегда в Викторе, было самым ценным в его творчестве. Помню, в Нью-Йорке мы давали интервью для журнала «Премьер», по-моему. Помимо всего прочего корреспондент спросил Цоя: «А в чем - если одним словом - вы видите разницу между московским и ленинградским роком?» Он сказал тогда, что ленинградский рок делают герои, а московский - шуты. Конечно, Цой никогда не был шутом. Но и чистым героем - тоже, хотя многие сейчас делают упор именно на это».

    «Крестный рок-отец» Виктора Борис Гребенщиков тоже хорошо сказал о личности Цоя: «Мне даже, честно говоря, неудобно Цоя называть Витькой, есть в этом какая-то ложная задушевность, которой никогда не было. Потому что то, что я знаю, не назвать ни Витькой, ни Виктором, ни Цоем - это реальность, никакого обозначения в языке на имеющая. У него другое имя, и не человеческими губами его говорить. Вот как обычно описывают ангелов? Ангел - это фигура бытия, выполняющая определенную функцию в бытии, совершенная изначально, то есть неразвивающаяся. И то, о чем я говорю, это не ангел, но это фигура такого же типа. Она совершенна от природы Вселенной. Сущность, которая так или иначе находит разные методы воплощения. Вот то, что делала группа «Кино», то, что делал Виктор Цой. Просто мы не о том говорим, имя - оно уводит в сторону. Не было никакой задушевности ложной. Никогда».

    В интервью «Музыкальной газете» Юрий Белишкин сказал: «Виктор - даже не музыка, а явление, личность. А это как раз то, чего сегодня не хватает нашим музыкантам, играющим на сцене, они не личности, они, в лучшем случае, просто хорошо играют. А вне сцены они никто. Артист мужского пола должен быть Мужчиной, должен быть умным, обаятельным... Витя был Поэт, и чем дольше я живу, тем отчетливее это вижу, тем больше он для меня ценен, ...с каждым годом я все отчетливее вижу, что Цой как был среди них самым для меня интересным и главным человеком, так он им остается и по сей день».



    Летом 1990 года Виктор Цой отдыхал в небольшом рыбацком поселке Плиеньциемсе на берегу Рижского залива. Марианна Цой в интервью рассказывала: «Витя уже три года ездил отдыхать в Латвию и всегда брал с собой на два месяца Саню (сына). Наслаждались общением, отдыхали...» Они жили в частном доме, и 21 августа собирались возвращаться в Ленинград. А 15 августа Виктор рано утром, около 6 часов, на своем автомобиле отправился на рыбалку в сторону Талсы, на одно из лесных озер. Трагедия произошла, когда Цой возвращался с рыбалки. В следственном протоколе было записано, что видимость в это время была ограниченной, а асфальт - сухим. На шоссе Слока - Талсы, двигаясь в направлении Слоки, неподалеку от моста через речушку Тейтупе, «Москвич-2141» Виктора Цоя выехал на обочину и 233 метра мчался по ней. Об этом говорил четко отпечатавшийся след колес. А в 12 часов 28 минут на 35-м километре трассы Слока-Талси случилось столкновения его автомобиля с рейсовым автобусом «Икарус-280». Автомобиль Цоя двигался по трассе со скоростью не менее 130 километров в час, и Виктор не справился с управлением. Смерть наступила мгновенно.

    Очевидец происшествия Артур Нейманис рассказывал: «Мимо меня по шоссе на огромной скорости пронеслась легковая машина типа «Жигули-Спутник» («Москвич-2141» похож на эту машину). Скорость ее была никак не ниже 100 километров в час. Утверждаю это с уверенностью, потому что сам автомобилист почти с 35-летним стажем. Тут же послышался ужасный грохот. Когда я подбежал, увидел совершенно разбитую легковую машину и покореженный автобус». Как случилось, что машина Цоя выехала на обочину и почти четверть километра шла по ней? Ответить на этот вопрос невозможно. Видимо, Виктор уснул за рулем, а когда очнулся, попытался вырулить на дорогу, но, по-видимому, слишком резко вывернул руль. «Москвич» пошел юзом, выехал на встречную полосу. А впереди, по трагической случайности, ехал «Икарус-250». Водитель автобуса, по его словам, подтвержденным следствием, чтобы избежать столкновения, попытался сам выехать на обочину, но скорость легковой машины была слишком велика, и он не успел избежать столкновения. «Москвич» ударился передним правым углом в левую переднюю часть «Икаруса». После чего автобус съехал в речку. Экспертиза не обнаружила в крови водителя автобуса признаков алкоголя. В момент аварии «Икарус» шел со скоростью 60-70 километров в час. Проведенные лабораторные исследования подтвердили, что и в крови Цоя следов алкоголя или наркотических веществ также не было.

    Когда Виктор не приехал вовремя, Наташа Разлогова, вместе с которой Виктор отдыхал, забеспокоилась и поехала сама его искать. И увидела рядом с дорогой автобус, нырнувший в речку... Она поехала в ближайший городок, где и выяснились обстоятельства трагедии. Сначала она дозвонилась своей маме в Москву, а та стала звонить в Ленинград. Нашла телефон Каспаряна, но его не оказалось дома, и тогда нашли жену Виктора Марианну, а та разыскала Каспаряна по телефонам друзей. Через полчаса они все вместе выехали из Ленинграда. С ними поехал Игорь Тихомиров с женой. Выехали на двух машинах, и в десять утра на следующий день после случившегося несчастья Марианна была у следователя и подписывала необходимые бумаги. А через сутки они выехали оттуда, увозя с собой тело Виктора.

    В то, что было написано в протоколе, Марианна не верила так же как и отец Виктора, как не верил никто из его близких. Марианна писала позже в своей повести «Точка отсчета», написанной ею в 1991 году: «Витя шел по жизни на мягких кошачьих лапах, был крайне осторожен. Я думаю, что он просто увлекся движением - бывает такая эйфория. Ездил он на ста пятидесяти. По всей видимости, нарушение было со стороны Вити, судя по следам протекторов на асфальте. Он врезался в автобус на встречной полосе. Элементарная автомобильная катастрофа. В убийство я не верю. Цой не был человеком, которого кому-то хочется убрать».

    В машине Цой был в тот трагический день один, хотя мог бы взять с собой на рыбалку и сына. Но Саша остался и не поехал с отцом в тот день. Марианне позже рассказали, что Витя уезжал на рыбалку в пять часов утра. Обычно все спали, он уходил один, а тут внезапно все вскочили. Он Сашке сказал: «Поехали со мной». И ребенок отказался.

    На вопрос: «Был ли «Москвич» в тот день исправным?» - ответил Гунар Цирулис: «Если бы вы видели эту машину после аварии, наверное, не спрашивали бы, не ней, что называется, живого места не осталось. Что-либо установить было попросту невозможно».

    Роберт Максимович Цой говорил почти через год после гибели сына в интервью: «Я лично считаю это маловероятным, ведь от озера, где он рыбачил, до дачи 15 минут езды. Можно заснуть через 20 - 30 минут, но чтобы за это время - не думаю. И как он мог не вырулить на повороте: ведь Витя отдыхал в том месте три года подряд и отлично знал дорогу. Один Бог знает, что на самом деле произошло. Может, он не справился с управлением, не совладав со скоростью, поскольку у него был небольшой водительский стаж. Но говорят, что он метров 200 - 250 до поворота почему-то ехал по обочине. Я знаю, что он сочинял песни везде, прямо на ходу. Кто знает, может, как раз в этот момент его осенило, и он забыл про этот поворот. Но точного ответа нет. Вот и рождаются разные нелепые слухи».

    В прессе об обстоятельствах аварии сообщалось довольно скупо, что породило различные слухи и кривотолки. Всем любившим Виктора и его творчество казалось, что такой человек не может так нелепо погибнуть. Для сотен тысяч людей Виктор был не просто рок-звездой. Он стал символом целого поколения, выразителем его мыслей и настроений. Отсюда - полные залы и даже стадионы на каждом концерте. Его песня «Мы ждем перемен» стала гимном молодежи восьмидесятых - девяностых. Сам Виктор говорил о том, как понимает свое место в жизни в интервью незадолго до гибели: «Живу для чего? Чтобы заниматься своим делом, чтобы было интересно жить. А каким бы хотел себя видеть? - Я бы хотел не запятнать свое доброе имя, чтобы ни у кого не было повода меня в чем-либо упрекнуть. Все остальное не очень важно».

    Нина Барановская, которая работала в Ленинградском рок-клубе и хорошо знала Виктора, вспоминала те страшные дни: «Я в его смерть сразу поверила. Даже как будто почувствовала ее. Пятнадцатого августа с утра в голове одна «Группа крови» вертелась. Просто кошмар. А еще я на даче цветочки разные сажаю, и мне на рынке вместо белых лилий в том году подсунули какую-то дрянь. Выросло Бог знает что. Пятнадцатого утром вышла в садик, и мне просто по глазам ударило: на одном из этих кустов распустились два цветка - ядовито-желтые с черными пятнами, очень красивые. Почему-то сразу вспомнился фестиваль восемьдесят четвертого года и Цой. Он тогда выступал в желтой куртке с такими крыльями - «Фильмы» как раз пел. То есть просто имя Цой в мозгу зажглось. А потом мне отец сказал, что он погиб. Отец у меня все время радио слушает. Можно к этому относиться как к мистике, но такого со мной никогда не было...»

    А вот что рассказывал Михаил Науменко: «Я несколько удивлен тем, что после смерти из него пытаются сделать некоего ангела. Не был он ангелом, как не был и демоном. Как и все мы, он был просто человеком со своими плюсами и минусами. Но в нашей стране желательно погибнуть, чтобы стать окончательно популярным. Пока ты жив, тебя почему-то не ценят. Примеров тому, как известно всем, масса».

    Но лучше всего для завершения этой истории подходят слова Рашида Нугманова: «Просто он являлся олицетворением романтизма, он в нем жил, он был у него в крови».



    Виктор Цой похоронен на Богословском кладбище в Санкт-Петербурге.





    О Викторе Цое был снят документальный фильм «Легенда о последнем герое».





    Текст подготовил Андрей Гончаров

    Использованные материалы:

    Материалы сайта www.kino-group.ru
    Текст статьи «Большая перемена», авторы Борис Барабанов и Игорь Мухин





    21 июня 1962 года – 15 августа 1990 года

    Похожие статьи и материалы:

    Цой Виктор (Цикл передач «Как уходили кумиры»)
    Цой Виктор (группа Кино) (Документальные фильмы)




    Для комментирования необходимо зарегистрироваться!




    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.