"Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни —
потратить жизнь на дело, которое переживет нас". Уильям Джеймс.

 
















  • Искусство | Барды

    Шнейдер Виктор Миронович



    Поэт, бард, прозаик, переводчик



    Когда глаза привыкли к темноте,
    и уши – к тишине, и руки-ноги –
    к отсутствию какой-либо опоры,
    и ноздри – к безвоздушному пространству,
    я понял, что действительно темно
    и тихо, и что нету кислорода,
    и ничего иного, и меня.
    И с горя закурил...





    Виктор Шнейдер родился 11 октября 1971 года в Пушкине (Царское Село).

    Короткий жизненный путь вроде бы нетрудно окинуть взглядом. Кому-то он покажется почти бессобытийным, и это объяснимо. Во-первых, в официальных автобиографиях учеба в школе и вузе – лишь первые два пункта, после которых обычно и ожидается самое интересное, Виктор же закончил учебу за два года до смерти. Во-вторых, ежедневные выпуски новостей исподволь приучили нас считать, что «стоящие внимания» происшествия окрашены трагически. Итак, событий в жизни было немного. В шестнадцать лет – смерть отца. В двадцать – эмиграция в Германию. В двадцать девять – роковой спуск на лыжах, жизнь оборвавший. Не двинул вперед микробиологию, не женился, не выпустил настоящую книгу…

    Что же писать о нем? Виктор Шнейдер – поэт, а мы усвоили со школьной скамьи, что творческая личность всегда представляет интерес. Но вот древние греки на удивление долго не интересовались жизнью своих творцов, довольствуясь их произведениями. В результате о Гомере не известно ничего, о Еврипиде – гораздо больше легенд и исторических анекдотов, а попросту – сплетен, чем реальных фактов. Антикварный интерес в античности появился только со спадом творческой активности, когда перестали возникать шедевры в литературе… Впрочем, правы или неправы были классические греки, – а наша цивилизация уже приучена к жизнеописаниям и вспышкам фотокамер папарацци. Однако и у нас, чтобы попасть в объектив, поэт должен быть знаменитым. Виктор Шнейдер – не был. И даже то, что говорят и пишут о нем после смерти, в ранг знаменитости его еще не возводит.

    Как ни безнадежна затея, хочется написать на этот раз не о стихах и прозе Виктора, а о нем самом. Потому что помимо литературной одаренности, о степени которой каждый может судить сам по опубликованному, была колоссальная одаренность человеческая. Именно о ней рассказать труднее всего: человека не стало. Авторы некрологов в разных городах, совпадая дословно, писали: от него исходил свет.




    Эмиграция была данью избранной профессии: серьезные занятия микробиологией требуют материальной базы – лаборатории, оборудования, дорогостоящих реактивов, о которых в России пока приходится только мечтать. Однако ради учебы в Геттингенском университете себя пришлось вырывать с корнем. Не верьте тем, кто утверждает, что это безболезненно. У молодого человека, богатого привязанностями и высоко их ценившего, друзья и первая любовь оказались в России, брат – в Америке, мама – хоть и в той же Германии, но в другом городе, за полстраны от Геттингена.

    В разные концы света полетели письма. Большая часть эмигрантской жизни пришлась на доинтернетную эпоху, так что письма были бумажные или звуковые, на магнитных кассетах. Виктор не успевал удивляться: «Взял конверт и обалдел: последний в пачке. То есть за полтора месяца я написал 50 (прописью: до фига) писем». Сетовал на то, что почти для всех, кто важен, существует лишь в прямоугольной форме – в виде листа бумаги, фотографии, конверта, кассеты… И, уж конечно, не помышлял о том, что его несчастье – эрзац живого общения – обернется удачей для биографа-архивариуса: ведь письма-то остались, сохранив частицу непоправимо утраченной личности, о которой и речь. Пусть говорят сами за себя. Выбираем почти наугад – вот Виктор на курсах немецкого языка: «Сейчас у нас упражнение: нарисована комната, и надо сказать, что в ней «неправильно». Я говорю: «Все правильно», а бедная преподша, еще со мной не познакомившаяся, думает, что это я вопрос не понял. А что плохого? Идеальная обстановка изображена: под дверью – кассеты навалом, рядом – холодильник, под ним – фотоаппарат, пепельница в кровати, бутылка на книжной полке, на стуле – хлеб, под стулом – ручка и сигареты, на шкафу – печатная машинка: типичная комната Греча [однокурсника и соавтора. – Н.А.], только унитаз в центре лишний, набитый граммофон­ными пластинками, хотя порыв хозяина, которого, вероятно, этот музон уже достал, вполне понятен».

    Дом субъекта, сошедшего как со страниц Дефо:
    пыль в углах, на столе бардак и портрет нефо-
    тогеничной девицы, наверно, уже сто лет
    как порвавшей аналогичный его портрет…


    Впрочем, простите, это уже не из письма. Это из песни…

    Письма шли – и оказывалось (по словам очевидцев), что уехавший Виктор остается центром притяжения для оставшихся друзей: школьной, институтской, бардовской компании. Новости друг о друге порой доходили из Питера в Питер через Германию, а поводом для нечастых встреч служили приезды Виктора в Россию. После его смерти эффект повторился: связанные общим горем, стараясь вместе сохранить и донести до слушателей Витины стихи и песни, подружились и даже переженились его знакомые из Мюнхена, где он учился в докторантуре, и из центральной Германии.

    В Викторе Шнейдере не было ни тени богемности. Подобно герою его повести «Ближнего твоего…», он «никогда не пользовался ни одним из общепризнанных прав талантов, наипервейшее из которых – право на несносный характер».

    Я сказал бы, что поэту
    Никакого дела нету
    Ни до злобной критики,
    Ни до дел политики,
    До физических законов,
    До позиции знакомых:
    В эмпиреях будучи,
    Он знаком лишь с будущим.
    Так назвав его приметы,
    Увенчал бы я поэта
    Не венком, но веником,
    Славой шизофреника.


    В беседах с Виктором, как и в его творчестве, чувствовался ум, дисциплинированный исследовательской лабораторией. Однажды, когда речь зашла об общении не на равных с очень умными людьми, он полушутя заметил: «С Кантом я не говаривал, но беседы с Сократом «со стороны наблюдал»: правда, неприятно? Сносным подобное общение делает статус издевателя «учитель» или эпизодичность. Дружба исключена». В самом деле, более умному собеседнику при желании нетрудно запутать нас, загнать в угол и заставить почувствовать собственное ничтожество. Подчеркнем: Виктор Шнейдер был очень умным человеком. Однако приходилось – и не от влюбленных женщин – слышать воспоминания о долгом разговоре с ним как об одном из счастливых событий в жизни. Что здесь сказалось – доброта? Порядочность? Писательское сердцеведение? Последнее, впрочем, Виктор смеясь отрицал: понимают-то писатели не больше неписателей, у них просто профессионально подвешенный язык…





    Учиться у Виктора Шнейдера искусству общения, очевидно, было бы не более и не менее продуктивно, чем учиться у него писать стихи. Но вот несколько типичных для него поступков. Передавая с оказией письмо, написать на конверте: «Прекрасная незнакомка! Я беспредельно благодарен Вам за пересылку конверта мне и еще пуще за будущую передачу ответного – этого. Желаю Вам остатков времяпрепровождения в Германии, счастливых ровно настолько, чтобы возвращение домой оставалось радостным». Не забыть отослать «поздравилку» к очередному празднику (пристраивая тем самым «по делу» способность с легкостью говорить стихами). Заинтересованно обсуждать написанное приятелями. Сказать на своем неродном немецком что-нибудь смешное и неказенное кассирше в магазине, соседке по общежитию. Словом, дать себе труд вспомнить и подумать о людях (навык, крепко усвоенный дома). И после этого искренне удивляться: «Соседи все меняются, а мне с ними все везет да везет!»





    Впрочем, попытки сделать из него «всем товарищам пример» сам Виктор постарался бы пресечь. Ему в себе – и справедливо! – важно было другое: «Мои стихи и песни представлялись мне с тех самых пор, как пишу, и, грешным делом… нет, без всяких «грешных дел»! – до сих пор – не нуждающимися в дружеской снисходительности. Я бы даже так сказал, что, не сомневаясь в их достоинствах более, чем в своих, я скорее склонен был полагать, что не они нуждаются в моей поддержке (типа: «Славный парень, который пишет стихи. Ну, какие-какие… Но парень-то славный!»), а я – в их («Ну, какой ни на есть. Зато стихи у него некоторые классные!»).





    Друзья на родине готовили издание стихов Виктора.

    …Так как не хочется признаваться, что в поэзии я ни фига не понимаю, даже в своей собственной, то позволю себе порассуждать-пофантазировать на тему «может быть такая книжка, а может быть такая книжка». Первый и самый фантастичный посыл при этом – «может быть книжка». Вообще, какая-нибудь. Не верю. Но верить хочу, а посему продолжим. В общем-то за семь лет я понаписал достаточно, чтобы состряпать сборник в любой точке спектра от поэтично-романтичного солидняка до эпатажно-авангардного молодняка. Пойдем же по этому спектру справа налево. Ультра-солидняк типа умной бородатой хари на обложке, распределения стихов по годам или темам (плюс переводы из), искусственно-восторженным вступлением мэтра и претенциозно-гордым названием à la «Сестра моя Жизнь», «Северные цветы» etc. – самому противен, посему и не рассматривается, а лишь указывается для более четкого обозначения «правой границы». Рациональное зерно здесь, пожалуй, слово «вступление»: если бы Каплан на первой (последней) странице написал, что я – хороший, то, честное слово, его десять строк обеспечили бы раскупку книжке куда успешнее, чем оставшиеся мои 690…

    Это письмо, всплывшее из архивов уже после выхода в 2003 году двухтомника Виктора Шнейдера (том поэзии – «Там, где Фонтанка впадает в Лету…», прозы – «Гам лет и улиц»), заставляет поежиться: теперь есть и портрет на обложке, и соответствующее распределение стихов с переводами, и предисловие Городницкого. Что ж, у посмертных публикаций своя специфика. Как, впрочем, и у посмертных отзывов: перехвалить молодого автора можно не опасаться… А как смеялся бы Виктор, узнав о недавней просьбе рассказать о нем старшеклассникам школы № 90 на уроке литературы: «Всё, приехали, меня уже в школе проходят!»



    Портрет «человека чувствующего», наверное, невозможен без единого слова о любви. Но на эту тему все, что нужно и можно, поэт говорит сам. Пусть прозвучат три цитаты. Первая – фрагмент послания к Офелии (из «раннего Шнейдера», болевшего Шекспиром со школьной скамьи хронически):

    …Добровольно бросившись на алтарь
    Не помню какой из богинь Олимпа,
    Я сгорел. Мне чертовски жаль,
    Но вся дальнейшая лирика – липа.


    (Тот же щербаковский «Февраль». С узнаваемым прототипом).

    На деле, когда возвестит телефон,
    Что, дескать, в гости пришел твой голос,
    Мой душевный покой, pardon,
    Не нарушается ни на волос,
    Хотя я и модулирую тон,
    Считанный мною с газетных полос…


    В руках архивиста цитаты привычно выстраиваются в хронологическом порядке. Кто-то попытается проследить здесь эволюцию. Не стоит, пожалуй…

    У кого на сердце свалка,
    У кого наоборот,
    А в моей душе русалка
    Поселилась и живет.
    То ли оказала милость,
    То ли выместила злость,
    То ли просто так случилось –
    Поселилась, где пришлось,
    И относится ко мне, как
    К окружающей среде:
    Взбаламутила, что реку,
    Завертев хвостом в воде.
    Ухватив меня за шею,
    Тянет, чувствую, ко дну.
    Утону в своей душе я,
    Видя там ее одну.


    Третья цитата – фрагмент из незавершенного романа «Гам лет и улиц»: размышления на ходу главного героя, попавшего из революционного Петрограда в Виттенбергский университет, где некогда учился Гамлет.

    Ведь вдали друг от друга восходят тугими колосьями лишь семена, зароненные ранее… (…ЛИшь семенА, заронЕнные рАнее, к нЕбу восхОдят тугИми колОсьями, дАктилем, дАктилем… К черту, не до него теперь… нЕ до негО мне тепЕрь, не до дАктиля, нЕ до стихОв… Тьфу ты, болезнь просто!) В разлуке легкое отчуждение разрастается чертополохом полного забвения (…чЕртополОхом забвЕния пОлного… Да нет, право же, не стоит сейчас. Да и ритм к теме абсолютно не подходит). Разлука — проверка очень серьезная, такая же, как свидание. Ведь любовь состоит из двух притяжений: телесного и духовного. Первое познается в свиданиях, второе — как раз на расстоянии (…тЯгу душЕвную мЕрят разлУкою… Ладно уж, валяй, сочиняйся). Чувство, живущее в душе, тоскующей по любимому, только крепнет и развивается. Потому-то так возмужала и окрепла любовь, вспыхнувшая внезапно между Анечкой и мною, вместо того чтоб забыться за четыре года моей эмиграции. Было-то ей к моменту моего отъезда полгода от роду, да и эти полгода встречались мы урывками, то под носом у родных, то вовсе тайно, порою с паузами в месяц, а то и полтора (это дало нам возможность подготовиться к разлуке). И на момент расставания мог показаться наш роман чем-то случайным, чем-то дополнительным к остальной жизни. А сейчас любовь к Анечке — большая неотъемлемая часть моей самоидентификации. Такая же, как мое еврейство. Такая же, как моя поэзия.

    От впадения в пафос всегда надежно спасала самоирония. От трепетно-серьезного отношения к себе Виктор Шнейдер был абсолютно свободен.

    Когда бы я написал завещание,
    Так это был бы, пожалуй, вообще не я.


    Это строки одной из последних песен, не записанная на магнитофон мелодия утрачена. Стихи о смерти у Виктора на удивление многочисленны. Четвертого декабря 2000 года, в годовщину смерти отца, повод вновь задуматься об уходе, казалось бы, очевиден. Но разве об отце идет речь? Поэт говорит об отчетливом до навязчивости ощущении близкого конца:

    Такое чувство бывает нечасто,
    И невозможно, чтоб было ложным:
    Мне остается какой-нибудь час тут,
    А после нож уберется в ножны…


    Удар головой о скалу последовал двадцать пятого декабря.

    "В Америке, в госпитале университета Дартмут умер Витя Шнейдер. 25-го декабря он, катаясь на лыжах, налетел на скалу и разбил голову. Его почти сразу отправили на вертолете в госпиталь, прооперировали, и 2 недели боролись за его жизнь. И не смогли его спасти. Многие здесь знали его по переписке, кое-кто лично. И мы должны продолжать его помнить. Без Вити пусто. Было бы. Потому что он все равно с нами. Он очень любил жизнь. И он говорил, что будет жить, пока его помнят. И что физическая смерть мало что значит. И тем интенсивнее он будет жизнь, чем больше людей будут о нем помнить, чем больше людей узнают его творчество. Витя был поэт, писатель, публицист... И так далее. <...> Очень многое до сих пор не было нигде опубликовано. Мы, его родственники и друзья, будем делать все, чтобы вышла хорошая книга его произведений. Может быть можно будет из старых кассетных записей составить CD. Уже составлен небольшой буклет из 12 страниц, вышлю всем желающим. В Мюнхене сегодня состоится вечер... Мы думали, поддержки, а оказалось, памяти Вити. Мы будем читать его стихи и петь его песни. Помните Витю, читайте Витю, думайте о нем, и он будет жить" - из письма Ани Вишневской

    На сайте о Викторе Шнейдере появились книги и диск с песнями. Услышать Виктора Шнейдера стало легче, чем при его жизни.

    Точно двери электрички,
    Торопящейся куда-то,
    Закрываются кавычки,
    Прищемив конец цитаты.


    Текст подготовила Нина Алмазова






    11 октября 1971 года – 6 января 2001 года




    Для комментирования необходимо зарегистрироваться!




    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.