"Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни —
потратить жизнь на дело, которое переживет нас". Уильям Джеймс.

 
















  • Искусство | Литература

    Эйхенбаум Борис Михайлович



    Литературовед




    Борис Эйхенбаум родился 16 октября 1886 года в городе Красный в Смоленской губернии.

    История семьи Эйхенбаум по-своему уникальна. Эйхенбаум в переводе с немецкого означает «дубовое дерево». Дед Бориса Михайловича, Яков Эйхенбаум (Гельбер) был просветителем, педагогом и поэтом. Наиболее известна его поэма «Ha-Kerab», изданная в Лондоне в 1840 году. Яков Эйхенбаум до самой смерти прослужил инспектором житомирского раввинского училища, дав всем своим многочисленным детям высшее образование. Один из его сыновей Моисей, принявший впоследствии православное имя Михаил, окончил Военно-медицинскую академию и прослужил всю свою жизнь врачом в железнодорожном ведомстве. Михаил Эйхенбаум женился на православной дочери адмирала Глотова, донской казачке и женщине необыкновенной красоты Надежде Дормидонтовне Глотовой. Его большая любовь к супруге привела к тому, что он принял православие. Надежда Дормидонтовна была, как пишут о ней историки: «Одной из первых женщин в России, которая стала квалифицированным врачом».

    Супруги вместе работали врачами в Смоленской губернии, затем в 1900 году переехали в Воронеж. У Михаила и Надежды Эйхенбаум было два сына - Всеволод и Борис.



    Всеволод был старшим сыном, он родился в 1882 году, а Борис был младше его на четыре года. В Воронеже Борис поступил в Первую мужскую гимназию, которую окончил в 1905 году. Влияние родителей на решения и поступки юного Бориса было велико, поэтому он поехал к старшему брату Всеволоду в Петербург и поступил в 1905 году в Военно-медицинскую Академию. В это революционное время студент четвертого курса юридического факультета Петербургского университета Всеволод Эйхенбаум был активным членом партии эссеров.

    Во время революции 1905 года Военно-медицинская Академия была закрыта, и Борис поступил на биологическое отделение Вольной высшей школы П.Ф.Лесгафта, но в 1906 году Борис решил изменить свою судьбу и посвятить себя музыке. В январе он поступил в музыкальную школу профессора Рапгофа, где одновременно изучал игру на рояле, скрипке и вокал. Осенью он вновь изменил свое решение и поступил на славяно-русское отделение университета. В течение двух лет Эйхенбаум учился на славяно-русском отделении, затем перешел на романо-германское, в 1911 году вновь вернулся на славяно-русское, испытывая «необычайный и живой интерес к русскому языку и вообще к славянству». В годы учебы он общался с тогдашними студентами В.М.Жирмунским, В.В.Гиппиусом и другими учащимися, посещал семинар С.Венгерова. Эйхенбауму были крайне интересны и важны некоторые принципиальные установки времени. Выбор им профессии был обусловлен не только его индивидуальными предпочтениями или прагматическими соображениями, но пафосом жизнестроения человека символистской эпохи. В письме отцу 22 сентября 1906 года Эйхенбаум размышлял: «Моя душа требует не только разрешения проблем человеческой жизни, но и изображения их. Рождает вопросы, чувства, мысли и т.д. Жизнь изображает их с возможной яркостью и силой искусство, а решает, объясняет и т.д. наука. Тут неразрывная цепь, величайший союз и единство. И пока существует человек, до тех пор будет искусство как производная жизни». Несмотря на стихи, которые он писал в свободное время, окончательный выбор был сделан Борисом Эйхенбаумом в пользу объяснения. Он писал: «Родные! Спешу порадовать вас еще неожиданной новостью: мне предлагают остаться при университете. О научной работе я последнее время усиленно мечтаю — у меня и тема есть определенная, большая и для меня очень подходящая. Соединить работу журнальную с научной — мой идеал. Журнальная, по-видимому, пойдет хорошо…».

    В 1907 году Борис Михайлович написал свою первую статью «Пушкин-поэт и бунт 1825 года (Опыт психологического исследования)», а в 1909 году Борис Михайлович оставил профессиональные занятия музыкой, чтобы полностью посвятить свое время филологии. Он писал статьи о поэтике Державина и Карамзина, а в 1912 году окончил Университет.

    В апреле 1911 года Борис Михайлович женился на дочери купца второй категории Раисе Брауде. У Бориса Михайловича и Раисы Борисовны было трое детей - Ольга, родившаяся в 1912 году, Виктор 1914 года рождения (умер от дизентерии в 1919 году) и Дмитрий 1922 года рождения.

    В 1913–1914 году статьи Бориса Эйхенбаума печатались во многих изданиях, он вел обозрение иностранной литературы в газете «Русская молва». Выходили его статьи «О мистериях Поля Клоделя», «О Чехове», публиковались его переводы с французского языка. Эйхенбаум принимал деятельное участие в литературной жизни Петербурга того времени: посещал заседания гумилевского «цеха поэтов» и вечера футуристов, полемизировал в печати с Д.С.Мережковским, приветствовал издание книги И.Розанова «Русская лирика», совместно с философом С.Франком стремился реорганизовать литературный отдел журнала «Русская мысль». В основе его взглядов лежал поиск «культурной цельности», которая позволила бы связать воедино филологические исследования и потребности современной литературы. В 1914 году Борис Эйхенбаум был приглашен в гимназию Я.Гуревича. Преподавательская работа дала ему материал для статьи «О принципах изучения литературы в средней школе». В 1910-х годах им были также написаны статьи «Поэтика Державина», «Карамзин» и другие труды. После октябрьской революции Борис Эйхенбаум писал: «На митингах, вместо того, чтобы быть судьей, я чувствовал себя подсудимым. Меня судили за то, что я не думаю о государстве, за то, что я близорук, что я — человек маленьких провинциальных масштабов… На меня нападала тоска. Петербург — не город, а государство. Здесь нельзя жить, а нужно иметь программу, убеждения, врагов, нелегальную литературу, нужно произносить речи, слушать резолюции по пунктам, голосовать и т. д. Нужно, одним словом, иметь другое зрение, другой мозг. А я хочу просто жить. Не хочу ни вздрагивать, ни показывать кулак и кричать: «Ужо, строитель чудотворный!».

    Заканчивая автобиографическую часть «Моего современника», Эйхенбаум писал: ««Война (за месяц до нее — смерть матери). Революция (за месяц — смерть отца). Октябрьский переворот. Голод, холод, смерть сына. Жизнь у оконной печки. Мясо из Дома ученых, ковчег Дома литераторов. Каюты и палубы ГИЗа, черный ледяной дом Института истории искусств. Смерть Блока, гибель Гумилева. Виктор Шкловский, остановивший меня на улице. Юрий Тынянов, запомнившийся еще в Пушкинском семинарии. ОПОЯЗ. Это все были исторические случайности и неожиданности. Это были мышечные движения истории. Это была стихия. Настало время тратить силы».

    В 1917 году началось сближение Эйхенбаума с членами кружка ОПОЯЗ, в который он вступил в 1918 году. ОПОЯЗ (Общество изучения поэтического языка) — одна из главных филологических легенд советской эпохи. При неясности хронологических границ его существования и размытости персонального состава оно всегда имело четко определимое ядро, а один из современных критиков даже проводил параллели с произведением о трех мушкетерах. «Опояз — это всегда трое», — писал Виктор Шкловский Роману Якобсону 16 февраля 1929 года, имея в виду себя, адресата и Юрия Тынянова. Но «мушкетеров» на самом деле было четверо. Четвертым в этом кругу, и не последним по счету, был Эйхенбаум. Именно его статья «Как сделана «Шинель» Гоголя», написанная в феврале 1919 года, стала манифестом и знаменем раннего ОПОЯЗа. Однако его место чуть в стороне, четвертого, не попавшего в заголовок, тоже было не случайным. Молодым «мушкетерам» было легче: дразня академическую науку, они начинали с формализма как безальтернативной реальности. За плечами тридцатитрехлетнего Эйхенбаума (он был на семь лет старше Шкловского, на восемь — Тынянова, на десять — Якобсона) было чтение немецких философов, увлечение романтиками, почти десятилетний опыт литературной работы в духе философско-психологической критики. Он откликнулся на призыв Виктора Шкловского в духе пушкинского героя:

    Не бросил ли я все, что прежде знал,
    Что так любил, чему так жарко верил,
    И не пошел ли бодро вслед за ним,
    Безропотно, как тот, кто заблуждался,
    И встречным послан в сторону иную?


    Этой стороной была философская интерпретация искусства и творчества. «В бытии Карамзин видел не предметы сами по себе, не материальность, не природу, но созерцающую их душу… Между его философией и поэтикой — полное соответствие.… И можно прямо сказать, что мы еще не вчитались в Карамзина, потому что неправильно читали. Искали буквы, а не духа. А дух реет в нем, потому что он, «платя дань веку, творил и для вечности» - писал Борис Эйхенбаум в своей статье о Карамзине. Хотя иной стороной стал провокативный лозунг Виктора Шкловского «Искусство как прием».

    «Содержание (душа сюда же) литературного произведения равно сумме его стилистических приемов» - эта броская формулировка была фундаментально обоснована и проверена Эйхенбаумом на гоголевской «Шинели», особенно наглядно и бескомпромиссно — в анализе знаменитого «гуманного места»: «У нас принято понимать это место буквально — художественный прием, превращающий комическую новеллу в гротеск и подготовляющий «фантастическую» концовку, принят за искреннее вмешательство «души». Если такой обман есть «торжество искусства», по выражению Карамзина, если наивность зрителя бывает мила, то для науки такая наивность — совсем не торжество, потому что обнаруживает ее беспомощность. Этим толкованием разрушается вся структура «Шинели», весь ее художественный замысел. Исходя из основного положения — что ни одна фраза художественного произведения не может быть сама по себе простым «отражением» личных чувств автора, а всегда есть построение и игра, мы не можем и не имеем никакого права видеть в подобном отрывке что-либо другое, кроме определенного художественного приема. Обычная манера отождествлять какое-либо отдельное суждение с психологическим содержанием авторской души есть ложный для науки путь. В этом смысле душа художника как человека,… переживающего те или другие настроения, всегда остается и должна оставаться за пределами его создания. Художественное произведение есть всегда нечто сделанное, оформленное, придуманное — не только искусное, но и искусственное в хорошем смысле этого слова; и потому в нем нет, и не может быть места отражению душевной эмпирики». Так Эйхенбаум не только спорил со зрителем и шедшими у него на поводу прежними интерпретаторами, но и настойчиво пытался убедить самого себя: «ни одна фраза…», «не может быть», «мы не можем и не имеем никакого права», «в нем нет и не может быть места отражению душевной эмпирики».

    С другой стороны, обращение в формализм было подготовлено ранним, еще донаучным чтением. В письме родным 4 мая 1910 года есть подробный и восторженный отзыв Эйхенбаума о книге Андрея Белого «Символизм»: «На днях вышла необыкновенно интересная книга статей Андрея Белого — я купил ее и положительно поглощен ею. Главное содержание книги — анализ стихотворного ритма… Это чуть ли не первая настоящая книга по теории слова на русском языке, и я не сомневаюсь, что она сделает эпоху. Все приемы прежней критики — исторической, публицистической, психологической, импрессионистической — должны отойти в сторону или бросить свой отвратительный дилетантизм и войти в состав других более общих наук. А настоящая критика должна быть эстетической, критикой формы, критикой того, как сделано». Все эти качества Эйхенбаума смогли проявиться благодаря энергии Шкловского, его бескомпромиссной убежденности, объясняемой, помимо прочего, психологией научного дилетанта-изобретателя, что новая наука должна появиться на голом месте, здесь и сейчас: «Борис Михайлович, пройдя много путей, к тому времени был уже сложившийся филолог, — вспомнил через много лет Виктор Шкловский. — У него впереди была светлая и внятная судьба. Я ему испортил жизнь, введя его в спор. Этот вежливый, спокойный, хорошо говорящий человек умел договаривать все до конца, был вежлив, но не уступал. Он был человеком вежливо-крайних убеждений».

    Позже литературовед Виктор Жирмунский, прочитав первоначальную редакцию воспоминаний трубадура формализма в книге «Жили-были» в 1964 году, дополнил ее своими соображениями: «Глава об Эйхенбауме очень трогательна и душевна и написана почти «пастельными» тонами. Это — хороший памятник, лучшего, я думаю, не будет, хотя будут другие, более казенные и с подобающей научной полнотой. В частности, они скажут яснее и о том, сколь многим Б.М. обязан твоему идейному влиянию… Я до сих пор ясно помню, как в конце лета 1918 года Б.М. приехал ко мне в Саратов, совершенно взбудораженный и как бы взорванный изнутри обилием новых идей, исходящих от тебя, которые он в то время воспринял буквально как откровение. «Он был человеком вежливо-крайних убеждений» — это замечательно точно. Но то, о чем ты умалчиваешь, вероятно, сознательно, была особая женственная пассивность натуры Б. М., вследствие которой он становился фанатиком «крайних убеждений», зароненных в его сознание воздействием умственной активности духовно близкого ему человека… Так было… при решающей для его идейного развития встрече с тобой и еще раз при встрече с Ю.Н.Тыняновым. Я всегда изумлялся тому, как сочеталась в творчестве Б.М. эта женская «пассивность» с чрезвычайной яркостью и содержательностью его собственных идей. Возможно, что его оригинальные замыслы были более обращены к конкретной «интерпретации» (как теперь принято говорить на Западе), а опору для этой интерпретации он брал из общих исходных положений, овладевавших его сознанием под влиянием его друзей, по складу ума «теоретиков», идей и общих положений, в которые он веровал фанатически — как в свои…». Позднее размышление Жирмунского подтверждается письмом Эйхенбаума от 19 октября 1921 года, где был четко обозначен перелом в его методологических принципах и отмечена решающая роль в нем Виктора Шкловского: «О себе я говорю прямо: я понял, что значит формальный метод, только тогда, когда стал работать в Опоязе… Сблизившись с Опоязом, я иначе стал мыслить самое понятие «формы». Возникли совсем новые проблемы, новые понятия, новое их соотношение… Я сам некоторое время сопротивлялся тезисам Опояза, но потом почувствовал их органическую силу. Моя статья о «Шинели» Гоголя — вот момент перелома. И только с этих пор я считаю начало работы по «формальному» методу. Ведь когда я писал о Державине…, я еще мечтал о построении метода на основе философии Лосского и Франка. Это был просто интерес к вопросам формы. Мне пришлось потом от многого отказаться, на многом поставить крест — это не так легко совершилось. И роль Шкловского здесь — огромная».

    В этот кризисный период, когда происходило резкое обращение в новую формальную веру, на пути Эйхенбаума впервые появился Лев Толстой как предмет научных занятий. Любопытно, что ранняя, еще донаучная встреча с ним была вызывающе полемической: «Вчера читал, между прочим, новое произведение Толстого. — 1. О жизни. 2. Новое жизнепонимание. Боже, что он говорит в некоторых местах! Какая непреоборимая узость, ежеминутное наталкивание на стену, которая не дает ему широты; мысли, порожденные «шумом в собственных ушах», как выразился Михайловский. И манера, вроде того монолога Белинского — окружить себя идиотами и «разбивать» их на целом ряде страниц. Благодаря ему я только яснее, ярче кристаллизую свой взгляд на жизнь» - писал Борис Михайлович отцу 17 февраля 1906 года. Теперь его точка зрения изменилась: от полемики с Толстым-моралистом Эйхенбаум перешел к пониманию Толстого-писателя. В середине 1918 года и начале 1919 года с огромным увлечением им была написана большая статья, которая стала вступлением к автобиографической трилогии «Детство», «Отрочество» и «Юность». В дневнике Борис Михайлович тщательно фиксировал использованные источники, ключевые идеи, поиски метода и стиля. 26 июля: «Скоро надо приступать к статье — «страшно и хорошо». Для меня внутренне — нужно, чтобы эта статья была жизненным делом, а не просто движением пера». 8 августа: «Важно писать научную работу без научных цитат: чтобы был чистый текст как результат, а вся литература, ссылки, подтверждения — все в конце». 12 августа: «Как бы избавиться от иконописания в статье о Толстом! Нужно хорошо сказать о приеме упрощения души и отстранении вещей».

    Книга Толстого со статьей Эйхенбаума была опубликована в 1922 году. Эйхенбаум не знал, что эта работа свяжет его с Толстым на сорок лет и останется единственной, где первоначальный замысел был реализован полностью, а биография великого старца была рассказана вплоть до последней финальной точки: «Творчество как бы естественно завершилось. Оставалось разрешить проблему жизни. Она разрешилась уходом из дома и смертью на станции Астапово 7 ноября 1910 года».

    «Сегодня узнал, что приехал Витя Жирмунский. Сейчас же пошел к нему, и сейчас же начались у нас нескончаемые литературные разговоры… - писал Эйхенбаум в своем дневнике. - Я говорил ему о Толстом. Толковали о своей эволюции — от мистики и философии к поэтике. Дух поколения — он нами движет».

    После создания общего очерка в 1922 году появилась новая работа под названием «Молодой Толстой», в которой Эйхенбаум уже не демонстрировал формальный метод, как в статье о «Шинели», а развернул его в концептуальное построение. «Мое счастье, что в ваши годы я попал в разгар революции и при светильне писал «Молодого Толстого», — писал Эйхенбаум Шкловскому. Эта небольшая книжка оказалась чрезвычайно важной как для автора, так и для истории литературоведения. Обратившись к конкретной и вроде бы достаточно узкой теме, Эйхенбаум попутно затронул множество проблем и предложил решения, которые, часто без ссылки на первооткрывателя, стали опорными в понимании Льва Толстого.

    Наиболее значительные из статей, написанных с 1916–го по 1922-й годы, Эйхенбаум издал в сборнике «Сквозь литературу» в 1924 году. В рецензии на сборник Г.О.Винокур писал: «И вот перед нами два Эйхенбаума: то мореплаватель, то плотник. Широким жестом скользит Эйхенбаум по морям российской поэзии тогда, когда он критик. И плотничает, когда становится историком литературы, ученым... Эволюция эта не закончена еще: в ней не хватает последнего, синтетического звена». В письме Винокуру Эйхенбаум не соглашался с оценкой своей научной позиции как двойственной и защищал свое «право на перелом», произошедший в 1918 году в его творчестве в начале опоязовского периода.

    В 1924 году Борис Эйхенбаум писал Шкловскому: «История утомила меня, а отдыхать я не хочу и не умею. У меня тоска по поступкам, тоска по биографии». В дневнике в 1925 году ученый отмечал: «Научная работа прежнего типа не привлекает – скучно и не нужно. О педагогической работе и говорить нечего – ее следовало бы бросить, оставив только кружок близких учеников. Во всей своей остроте и простоте стоит вопрос – что мне дальше делать в жизни? Куда направить свой темперамент, ум, силы? Как найти новое живое дело, которое увлекало бы и в котором я мог бы видеть для себя перспективу?». Несмотря на сомнения, в 1924 году Эйхенбаум опубликовал фундаментальный труд «Лермонтов. Опыт историко-литературной оценки», в 1925 году написал статьи «Лесков и современная проза», «О.Генри и теория новеллы» и другие работы. В статье «Теория формального метода» в 1925 году он подвел итоги сделанного ОПОЯЗом.

    Новой темой научного творчества Эйхенбаума стала тема «литературного быта», которой он посвятил статью «Литературный быт» в 1927 году, а в 1928 году продолжил работать над книгой о Толстом. Эйхенбаум видел новый ресурс современной беллетристики в сближении литературы и филологии, объединение которых впоследствии получило название «филологическая проза». Его привлекало писательское творчество. В 1933 году он издал книгу «Маршрут в бессмертие. Жизнь и подвиги чухломского дворянина и международного лексикографа Николая Петровича Макарова», однако ее появление осталось незамеченным критиками. Позже Эйхенбаум сосредоточился на текстологической работе – издании М.Ю.Лермонтова, М.Е.Салтыкова-Щедрина, Я.П.Полонского, Л.Н.Толстого. Продолжалась и его работа над книгой о Толстом. В 1931 году вышла книга «Лев Толстой. Кн. 2. 60-е годы», в которой Эйхенбаум больше внимания уделял биографии писателя, нежели теоретическим проблемам его творчества. Третий том исследования, «Семидесятые годы», был завершен в 1940 году и опубликован в 1960 году.

    В августе 1936 года Президиум АН СССР за выдающиеся работы в области русской литературы и текстологии присудил Эйхенбауму степень доктора литературоведения без защиты диссертации.



    Война застала семью Эйхенбаум в Ленинграде, со всеми тяготами блокады, бомбежками и голодом. Младший сын Дмитрий ушел на фронт, а семья осталась переживать страшную зиму 1941-го и 1942-го годов. От голода погиб муж старшей дочери Ольги – театральный художник Алексей Апраксин и маленькая внучка Тоня. Вся еда в доме отдавалась теперь уже единственной внучке Бориса Михайловича Лизе, родившейся незадолго до войны в 1937 году. Виктор Шкловский рассказывал: «Мне рассказывал профессор Г.Макогоненко, как в дни, когда фашисты собирались вторгнуться в Ленинград и назначили место для торжественного заседания и, говорят, печатали билеты, умирающий от голода Эйхенбаум попросил, чтобы его привели в Радиоцентр. Он говорил в эфир о русской культуре и о ничтожестве насилия, о силе и неизбежном торжестве новой русской культуры».

    В марте 1942 года вместе с университетом семья Эйхенбаумов была эвакуирована в Саратов, куда вскоре пришла скорбная весть о гибели Дмитрия под Сталинградом в 1943 году. В Ленинград семья Эйхенбаум вернулась в конце 1944 года, а 28 февраля 1944 года Борис Эйхенбаум был награждён орденом Трудового Красного Знамени.

    После войны Борис Михайлович продолжил работу над книгами о Толстом, видя в этом труде «спасение и лечение» от мрачных событий общественной жизни – репрессий, травли Анны Ахматовой и Михаила Зощенко, «борьбы с космополитами» и других печальных событий того времени. В 1946 году от последствий блокады умерла его супруга Раиса Борисовна, а в 1949 году Эйхенбаум сам оказался жертвой «борьбы с космополитизмом». 5 апреля 1949 года на заседании учёного совета филологического факультета ЛГУ состоялась «проработка» профессоров Эйхенбаума, Жирмунского, Азадовского и Гуковского, за которой последовало увольнение. Осенью того же года Эйхенбаум подвергся резким нападкам в прессе, в том числе со стороны А.Фадеева и А.Дементьева. О статье последнего Эйхенбаум отозвался в дневнике: «Статья просто шулерская и невежественная до ужаса. А главное — подлая… «Пересилить время» нельзя, а так получилось, что мы сейчас не нужны. Жаль, конечно, что нужны подлецы и дураки, но надо утешаться тем, что это не везде, а в нашей маленькой области, которая оказалась на задворках. В самом деле, что мы значим рядом с атомной бомбой?». Уволенный также из ИРЛИ, Эйхенбаум потерял всякую возможность печататься, и в своем дневнике писал: «Литературоведческого языка нет, п.ч. научной мысли в этой области нет – она прекратила течение свое (как нет и литературы в прежнем смысле – романтизм, реализм и пр.)».



    Труды Эйхенбаума почти перестали издавать вплоть до смерти Сталина в 1953 году. За это время Эйхенбаум перенес тяжелую болезнь сердца, но продолжал заниматься текстологической, редакторской и комментаторской работой. В сентябре 1953 года его восстановили в университете, но преподавательской деятельностью Борис Михайлович уже практически не занимался. «Он внешне был похож частично на Айболита, - вспоминал Леонид Аринштейн, - частично на Чехова. Он уже был лысенький, у него была такая розоватая лысинка. Он был очень веселый человек, страшно остроумный, страшно любил шутку и часто смеялся. Смех у него был удивительно приятный. Я по смеху часто определяю людей. Одни смеются почти как лошади гогочут, другие таким мелким смешком тихеньким, а у него был удивительно приятный, немного серебристый смех, и у него все лицо преображалось такой радостью, таким светом (он удивительно светлый человек был), а лысинка тут же становилась еще более розовой, почти красной. Мне страшно нравилось, когда он смеялся, а смеялся он почти все время, и, хотя времена были нелегкие, это был период, когда уже чувствовалась в воздухе гроза над Филологическим факультетом Ленинградского университета. Но он как-то всю свою жизнь сумел прожить, не видя, не глядя и не обращая внимания на то, что было вокруг него в политической жизни, что и здесь он это воспринимал…». В университете Борис Михайлович, несмотря на плохое самочувствие и проблемы с сердцем, продолжал заниматься научной деятельностью. В 1959 году он собирался писать книгу о текстологии и новую книгу о Лермонтове, но этим планам не суждено было осуществиться.

    24 ноября 1959 года на вечере скетчей Анатолия Мариенгофа Эйхенбаум произнёс вступительное слово, после чего сел на свое место в первом ряду и умер. По словам критика Золотоносова: «Он был всегда настроен на трагический мотив странности, ненужности, одинокости, маргинальности и неуместности, чувствуя себя таковым и в детстве в Воронеже, и в юности в Петербурге». «Тебе бы надо было жить во времена Пушкина или московских салонов эпохи Чаадаева, Герцена, Белинского. Тогда бы ты уже давно был бы представителем революционной демократии, а не папою ОПОЯЗа. Впрочем, история разберет, что лучше, а что хуже», - писал Борису его друг Юлиан Оксман, вернувшись из лагерей.

    Борис Эйхенбаум был похоронен на Богословском кладбище в Ленинграде (Санкт-Петербурге).

    Борис Эйхенбаум оставил яркий след в науке. Его работы всегда вызывали споры и часто были на это рассчитаны. Он боролся против шаблонов мысли и слова, принятых на веру взглядов и всякого рода эпигонства. В нем счастливо соединялись блестящее дарование исследователя, искусство художника слова и боевой темперамент полемиста. Героями его исследований были люди больших исканий, мучительных противоречий и трудного развития. В размышлениях и разговорах о литературе Борис Эйхенбаум часто вспоминал суждение Николая Лескова, точнее - один эпизод из его биографии. Незадолго до смерти писателя М.А.Протопопов написал о нем статью, озаглавив ее «Больной талант». Лесков не был избалован вниманием и сочувствием, статья Протопопова была написана в благожелательном тоне, и писатель поблагодарил критика, но с оценкой своего литературного пути не согласился: «Я бы, писавши о себе, назвал статью не больной талант, а трудный рост». Возможно, если бы Борису Эйхенбауму пришлось на склоне лет писать о себе статью, он тоже, возможно, захотел бы назвать ее по-лесковски: «Трудный рост».

    После смерти Эйхенбаума почти все его основные труды были переизданы. Столетие со дня рождения было отмечено научной конференцией, которая прошла в Ленинградском университете, Пушкинском Доме и Ленинградском доме литераторов. Его дочь, Ольга Борисовна Апраксина посвятила свою жизнь изданию и популяризации трудов отца. В 1972 году она переехала из Ленинграда в Москву к дочери Лизе, которая вышла замуж за актера Олега Даля, обменяв при этом свою шикарную ленинградскую квартиру в писательском доме на маленькую двухкомнатную квартиру в «хрущевке» в конце Ленинградского проспекта. Вскоре Олегу Далю удалось обменять эту маленькую квартирку на большую четырехкомнатную квартиру на Смоленском бульваре, и все вместе - Ольга Борисовна, Лиза и Олег с радостью обосновались в новом жилище. Даль обожал свою тещу Ольгу Борисовну, и та отвечала ему взаимностью. «Он мне понравился с первого взгляда. Удивительные глаза... — рассказывала Ольга Борисовна Эйхенбаум. — Когда я на него первый раз посмотрела, то сказала себе: «Ну вот, пропала моя Лиза!». Я знала, что он давно холостяк, разошелся с Таней Лавровой и пять лет жил один... У меня, кстати, не было впечатления, что он безумно влюбился в мою дочь. Правда, совершенно очаровательные письма из Алма-Аты меня убедили в Лизином выборе... Человек он был особенный, поэтому мне с ним было очень легко. Я далеко не всех Лизиных поклонников любила, так что я совсем не каждому была бы легкой тещей...». Свою обожаемую тещу Даль называл Олей или Олечкой. Так же стала звать свою маму и Лиза. Еще Олег Даль называл своих женщин Старшая и Младшая Кенгуру. Называл без ехидства и злости — по-доброму. «Почему кенгуру?» — спросили как-то Елизавету Алексеевну. Она рассмеялась в ответ: «Наверное, потому, что мы сумки таскали очень тяжелые». Потом они сделали из холла квартиры для Олега кабинет, и его счастье стало просто запредельным. Он мог, когда хотел, оставаться наедине с собой. Читал, писал, рисовал и слушал музыку. Он говорил Елизавете Алексеевне серьезно и церемонно: «Сударыня! Вы на сегодня свободны. Я ночью буду писать. А засну потом на диванчике, в кабинете». Ольга Борисовна восклицала: «Олежечка! Но диванчик-то узенький». — «Я тоже узенький», — успокаивал Даль тещу. Лиза не работала. Так хотел Даль. Он говорил: «Когда ты служишь мне, ты приносишь больше пользы кинематографии, чем сидя за монтажным столом. Там тебя могут заменить». Лиза стала «служить» Олегу, и никогда не жалела об этом. Жена одного актера как-то сказала Лизе: «Конечно, он тебя любит! А чего ж не любить... Ты ему каждый день с утра до вечера говоришь, что он — гений». Лиза рассмеялась. Она если и говорила Далю, что он — гений, то лишь в шутку, всерьез он ей этого не позволил бы...

    Майя Кристалинская, с которой Даль однажды познакомил Лизу, посмотрев внимательно на нее, сказала: «Вы, наверное, очень счастливая». Елизавета задумалась и после небольшой паузы согласилась: «Да». Но с тех пор на этот вопрос отвечала не раздумывая. Елизавета Алексеевна Даль как-то сказала о том, что очень важно знать, что ты счастлива именно в тот момент, когда ты действительно счастлива; не после, не потом, когда все пройдет, и ты вдруг спохватишься и начнешь убиваться: ах, я, оказывается, была счастлива тогда и не знала, не догадывалась об этом; нет, надо знать о своем счастье в момент его рождения, в момент существования. Елизавета Даль часто вспоминала о том, как в 1973 году, в день ее рождения, на съемках в Таллинне картины «Вариант «Омега» Олег подарил ей ведро роз. Ровно тридцать шесть штук, и там же, в Таллинне, представляя ее Ролану Быкову, сказал гордо и значительно: «Лиза Эйхенбаум, она же — графиня Апраксина, она же теперь — Даль». Такие яркие вспышки счастливых мгновений, которые случались в их жизни, они оба очень ценили и берегли в своей памяти. Елизавете эти воспоминания помогали выжить тогда, когда Олега уже не было рядом. Конечно, они приносили не только утешение, но и боль, и страдания после того, как 3 марта 1981 года Олег Даль ушел из жизни. И Лиза, и Ольга продолжали жить памятью о своих любимых мужчинах – Борисе Михайловиче и Олеге Дале. У Лизы на нервной почве развилась хроническая астма, повлекшая за собой ряд осложнений. И мать, и дочь практически не выходили из дому, живя тихо и незаметно. Так же тихо и не заметно умерла от рака Ольга Борисовна в 1999 году. Лиза ненамного пережила свою маму - 21 мая 2003 года не стало и ее. Не выдержало сердце.

    Рассказывая о судьбе Бориса Михайловича Эйхенбаума нельзя не рассказать о судьбе его старшего брата Всеволода. Оба брата приобрели мировую известность. Старший стал одним из самых знаменитых анархистов эпохи, младший – одним из самых ее известных литературоведов.

    В 1907 году выпускник юридического факультете Петербургского университета Всеволод Эйхенбаум был арестован за участие в эксах (экспроприациях – распространенные тогда «ограбления во имя революционных идей») и осужден на вечное поселение в Сибирь. Через год Всеволод сбежал по дороге в ссылку, и нелегально перебрался во Францию. В 1911 году после разоблачения знаменитым публицистом Бурцевым одного из руководителей партии эсеров провокатора Азефа, Всеволод вышел из партии, стал анархистом-коммунистом и одним из организаторов заграничного российского анархического движения. В 1914 году Всеволод Эйхенбаум вступил в партию анархистов-синдикалистов. Во время Первой Мировой войны Всеволод был членом русской и французской анархистских групп в Париже, а также участником «Комитета Интернационального действия». В августе 1916 года он был арестован за антимилитаристскую пропаганду и посажен в концентрационный лагерь, но совершил побег и добрался до Соединенных Штатов. В июле 1917 года, сразу после революции, он вернулся в Россию, где стал членом петроградского «Союза анархо-синдикалистской пропаганды» и одним из редакторов его газеты «Голос Труда». В октябре он написал: «Нас спрашивают... как мы относимся к возможному выступлению масс с лозунгом «Вся власть Советам», и примем ли мы в нём участие... Мы не можем не быть заодно с революционной массой, хотя бы она шла не по нашему пути... хотя бы мы предвидели неудачу выступления. Мы всегда помним, что заранее предусмотреть направление и исход массового движения нельзя. И мы считаем нашим долгом участвовать в таком движении, стремясь внести в него наше содержание, нашу идею, нашу истину».

    Всеволод Эйхенбаум написал программную статью «Ленин и Анархизм». Вот цитата из нее: «Путь марксизма неизбежно проходит через государство, политическую власть и политическую диктатуру. Путь анархизма проходит через самостоятельную организацию масс... Русская революция, с самого начала, пошла стихийно по анархическому пути». В начале марта 1918 года он организовал партизанский отряд и, возглавив его, отправился на фронт «для защиты Октябрьской революции от наступающих немцев». Всеволод уехал на Украину и воевал на полях сражений Гражданской войны. К своей фамилии Эйхенбаум он прибавил революционно-романтический псевдоним Волин. Осенью он участвовал в создании Конфедерации анархистской организации Украины, а в 1919 году он стал членом ее секретариата и одним из редакторов газеты «Набат». Вскоре он уже был ближайшим сподвижником Нестора Махно и заместителем председателя Военно-революционного совета Повстанческой армии, руководителем ее Культпросвета и одним из главных идеологов махновского движения. Как писал один из крупнейших современных исследователей анархизма историк Моше Гончарок: «Волина – Эйхенбаума называли «столпом анархии», он был, по существу, «интеллектуальным лидером махновского движения».

    Имя Волина – Эйхенбаума наравне с Махно гремело в России того времени. В декабре 1919 года в газете армии «Шлях до воли» Всеволод опубликовал статью «Позор», направленную против антисемитских настроений повстанцев. Его споры с Махно по теоретическим и практическим вопросам были общеизвестны. В какой-то момент он даже подал в отставку из-за несогласия с Нестором. В январе 1920 года Всеволод был арестован в городе Кривой Рог органами советской власти и в марте переведен в Москву. Он отсидел полгода в московской тюрьме, но после соглашения большевиков с махновцами был освобожден. Через два месяца 25 ноября он был вновь арестован уже в Харькове, на этот раз за подготовку анархистского съезда. Его вновь препроводили в Москву, но по запросу делегатов Съезда Красного Профинтерна на имя Совета Народных Комиссаров он был вновь освобожден и 5 января 1922 года выслан за границу. Накануне высылки Волина из Советской России в 1922 году тот пришёл к брату попрощаться, и они проговорили всю ночь. Среди прочего, Волин сказал: «Если эти начнут рассказывать об ужасах махновщины - не верь ни одному слову».

    Всеволод Михайлович уехал в Париж, где выступал в анархистских организациях и писал так же много, как и его брат. Всеволод в Париже то вновь сходился с Махно, то ссорился с ним. Махно умер в 1934 году, и сплетники упорно распространяли слухи о романе Всеволода с его вдовой – Галиной Кузьменко. Всеволод стал редактором, а также автором предисловия и примечаний к двум томам книг Махно, выпущенных уже после его смерти. Во время гражданской войны в Испании он активно сотрудничал с испанскими анархистами, а в начале Второй Мировой войны скрывался во Франции и участвовал в подпольных группах Сопротивления - Маки. Всеволод Эйхенбаум-Волин умер в 1945 году. У него осталось три сына – Игорь, Юрий и Лео. Игорь. Писательница Евгения Таратута вспоминала об Игоре: «Служил на Мадагаскаре. Когда началась Вторая Мировая Война, он вместе с товарищем угнал самолет и перелетел в Сомали, на английскую военную базу в Джибуте, чтобы примкнуть к движению сопротивления генерала де Голя. В 1943 году Игорь Эйхенбаум в составе эскадрильи «Нормандия - Неман» вновь оказался в России». Как написано в сайте музея «Нормандии – Неман», созданного в одной из московских школ: «Поступив в полк в сентябре 1943 года, он участвовал во многих наступательных операциях Советской армии. Он закончил войну в звании младшего лейтенанта. Игорь Эйхенбаум получил многочисленные французские и советские награды». В одном из налетов немецкой авиации его контузило, и он почти оглох. Совсем недавно Игорь жил под Марселем и являлся генеральным секретарем ассоциации ветеранов эскадрильи «Нормандия-Неман».

    Доктором филологических наук Владимиром Новиковым была прочтена лекция о формальной школе в литературоведении и ее лидерах – Юрии Тынянове, Борисе Эйхенбауме и Викторе Шкловском.





    Текст подготовила Татьяна Халина

    Использованные материалы:

    Переписка Б.М.Эйхенбаума и В.М.Жирмунского. Тыняновский сборник. Третьи Тыняновские чтения. Рига, 1988.
    Письма Б.М.Эйхенбаума к А.С.Долинину Звезда. 1996
    Эйхенбаум Б.М. Письма к брату Всеволоду Филологические записки (Воронеж). 1997.
    Эйхенбаум Б.М. Страницы дневника. Материалы к биографии Б.М. Эйхенбаума Филологические записки (Воронеж). 1997.
    Эйхенбаум Б.М. Дневник Филологические записки (Воронеж). 1998. Вып.
    Эйхенбаум Б.М. Мой временник.
    Эйхенбаум Б.М. О прозе. С. 212–213 («Карамзин», 1916).
    Шкловский В. Борис Эйхенбаум.
    Из писем Б.М.Эйхенбаума к Г.Л.Эйхлеру. С. 267 (7 марта 1938 года)




    16 октября 1886 года – 24 ноября 1959 года




    Для комментирования необходимо зарегистрироваться!




    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.